Сан Феличе Иллюстрации Е. Ганешиной - Дюма Александр - Страница 141

— Опять подсудимый! — возразил Николино, пожав плечами. — Ну, почему бы вам не называть меня князем или герцогом? Между этими двумя титулами я особой разницы не вижу. Ведь называю же я вас маркизом, а между тем, хоть вы и втрое старше меня, я стал князем или герцогом куда раньше, чем вы маркизом.

— Хорошо. Довольно об этом… Сколько вам лет?

Николино вынул из кармашка великолепные часы.

— Двадцать один год, три месяца, восемь дней, пять часов, семь минут, тридцать две секунды. Надеюсь, на этот раз вы не упрекнете меня в недостаточной точности.

— Ваше имя.

— Все то же — Николино Караччоло.

— Место жительства?

— Замок Сант’Эльмо, камера номер три третьего яруса под антресолями.

— Я спрашиваю, где вы жили, когда были арестованы.

— Я нигде не жил, я находился на улице.

— Хорошо. Ответ ваш не имеет значения, и без того известно, где вы жили.

— В таком случае я скажу вам, как Агамемнон Ахиллу: «Зачем же вопрошать о том, что всем известно?»[89]

— Участвовали ли вы в собрании заговорщиков в ночь с двадцать второго на двадцать третье сентября в развалинах дворца королевы Джованны?

— Я не знаю в Неаполе подобного дворца.

— Вы не знаете развалин дворца королевы Джованны на Позиллипо, почти против дома, где вы жили?

— Простите, господин маркиз. Если простолюдин, извозчик, чичероне, даже министр народного просвещения — в наше время один Бог знает, откуда берут министров — допустят такую ошибку, это понятно; но вам, археологу, ошибиться в архитектуре на два с половиной столетия, а в истории — на пятьсот лет, вам я этого простить не могу! Вы имеете в виду развалины дворца Анны Карафа, супруги герцога де Медина, фаворита Филиппа Четвертого, которая не была ни задушена, как Джованна Первая, ни отравлена, как Джованна Вторая, — заметьте, я этого не утверждаю, ибо вопрос остался невыясненным, — но была съедена вшами, как Сулла и Филипп Второй… Ошибка совершенно недопустимая, господин Ванни, и если об этом узнают, вас могут принять за настоящего маркиза!

— Ну, в развалинах дворца Анны Карафа, если вы предпочитаете называть его так.

— Да, предпочитаю. Я всегда предпочитаю правду. Я последователь школы женевского философа и мой девиз: vitam impendere vero[90]. Однако если я заговорю по-латыни, меня могут принять за ненастоящего герцога!

— Находились ли вы в развалинах дворца Анны Карафа в ночь с двадцать второго на двадцать третье сентября? Отвечайте: да или нет? — повторил Ванни в бешенстве.

— А какого черта я стал бы там искать? Вы, верно, забыли, какая погода стояла в ночь с двадцать второго на двадцать третье сентября?

— Так я вам скажу, зачем вы туда явились: принять участие в заговоре.

— Да что вы! Я никогда не занимался заговорами в дождливую погоду, в хорошую и то скучно этим заниматься.

— Давали ли вы в тот вечер кому-нибудь свой сюртук?

— Я не так глуп, чтобы в проливной дождь дать кому бы то ни было свой сюртук. Даже будь их у меня два, так я оба напялил бы на себя.

— Узнаете эти пистолеты?

— Если бы я их узнал, мне пришлось бы сказать вам, что их у меня украли, а так как полиция работает у вас из рук вон плохо, вы все равно не разыскали бы вора, и это было бы унизительно для полиции. Но я не хочу никого унижать и поэтому не узнаю эти пистолеты.

— А между тем они отмечены буквою «Н».

— Но ведь не у меня одного в Неаполе имя начинается с буквы «Н».

— Узнаете это письмо?

И Ванни показал узнику письмо маркизы де Сан Клементе.

— Простите, господин маркиз, но мне надобно рассмотреть его поближе.

— Подойдите.

Николино посмотрел по очереди на солдат, стоявших у него по бокам.

— Е permesso?[91] — спросил он.

Солдаты посторонились; Николино подошел столу и, взяв письмо, бросил на него беглый взгляд.

— Нехорошо спрашивать у порядочного человека, узнает ли он почерк женщины! О, господин маркиз!

С этими словами он спокойно поднес письмо к одному из канделябров, и бумажка вспыхнула.

Ванни в ярости вскочил с места.

— Что вы делаете? — крикнул он.

— Сами видите, сжигаю письмо. Женские письма всегда надо сжигать, они компрометируют эти милые создания.

— Солдаты!.. — закричал Ванни.

— Не беспокойтесь, — сказал Николино, сдувая пепел в лицо Ванни, — дело сделано.

И он преспокойно возвратился на свое место.

— Хорошо, — проронил Ванни, — но хорошо смеется тот, кто смеется последним.

— Я не смеялся, сударь, ни первым, ни последним, — с достоинством возразил Николино, — я говорю и действую как порядочный человек, вот и все. Я знаю, что не всем дано поступать таким образом. Тем хуже для них.

Ванни взревел было, но, не собираясь прекратить допрос, тут же овладел собой, хоть и продолжал раздраженно размахивать правой рукой, в которой держал табакерку.

— Вы племянник Франческо Караччоло?

— Да, господин маркиз, имею честь приходиться ему племянником, — спокойно ответил Николино, поклонившись.

— Часто вы с ним видитесь?

— Как только могу.

— Вам известно, что он заражен дурными идеями?

— Мне известно, что это самый честный человек во всем Неаполе и, не считая вас, господин маркиз, самый преданный слуга его величества.

— Слыхали вы, что он имел дело с республиканцами?

— Да, в Тулоне он мужественно сражался против них и в этих битвах заслужил чин адмирала.

— Вижу, что вы так ничего и не скажете, — сказал Ванни, словно приняв какое-то внезапное решение.

— Как? Вы считаете, что я говорю слишком мало? А ведь говорю здесь почти что я один.

— Я хотел сказать, что добротой мы не добьемся от вас никаких признаний.

— И силой тоже, предупреждаю вас.

— Николино Караччоло, вы не знаете, до чего обширны мои полномочия как судьи.

— Нет, я не знаю, до чего может быть обширна тирания короля.

— Николино Караччоло, предупреждаю, что буду вынужден прибегнуть к пытке.

— Что же, маркиз, прибегните к ней, все-таки пройдет какое-то время, ведь в тюрьме так скучно!

И Николино Караччоло потянулся, зевая.

— Маэстро Донато! — вскричал выведенный из терпения фискальный прокурор. — Покажите подсудимому камеру пыток.

Маэстро Донато потянул за шнурок, занавеси распахнулись, и Николино увидел палача, двух его помощников и страшные орудия пытки.

— Вон оно что! — промолвил Николино, решивший не отступать ни перед чем. — Кажется, весьма любопытная коллекция. Можно взглянуть поближе?

— Сейчас вы раскаетесь, что увидели ее слишком близко, несчастный закоренелый грешник!

— Ошибаетесь, маркиз, — возразил Николино, тряхнув своей прекрасной благородной головой, — я не раскаиваюсь ни в чем, я ограничиваюсь презрением.

— Донато, Донато! — крикнул фискальный прокурор. — Возьмите подсудимого.

Решетка заскрипела на петлях и распахнулась, соединив комнату допроса с камерой пыток. Донато подошел к узнику.

— Вы чичероне? — спросил юноша.

— Я палач, — ответил маэстро Донато.

— Маркиз Ванни, — сказал Николино, чуть побледнев, но с улыбкой на губах и ничем не выдавая своего волнения, — представьте меня господину; по законам английского этикета он не может ни разговаривать со мною, ни дотронуться до меня, пока я не буду ему представлен, а мы, как вам известно, с момента прибытия ко двору супруги английского посла живем по английским законам.

— Пытать его! Пытать его! — взревел Ванни.

— Маркиз, — заметил Николино, — мне кажется, своей поспешностью вы лишаете себя большого удовольствия.

— Какого? — прошипел Ванни, задыхаясь.

— Удовольствия самолично объяснить мне применение всех этих мудреных машин; как знать — может быть, такого объяснения окажется достаточно, чтобы сломить то, что вы именуете моим упорством?

— Ты прав. Но тем самым тебе удастся отсрочить час, которого ты страшишься.