Пират Её Величества - Курочкин-Креве Николай - Страница 61

Джон Дрейк к тому времени уже вернулся с отличными новостями…

А что Федька-зуек?

А он воспользовался нуждой в уговаривателе, уже знакомом с симаррунами. «Король» симаррунов Дарьенского побережья Педро Первый, седовласый, но не крупный, как вождь симаррунов, с которыми англичане установили связи в минувшем году, был бессомненный король. Это каждому становилось ясно, едва Педро начинал говорить или даже молча двигаться. Величавый, неколебимо уверенный в том, что с трепетным вниманием, окружающие ждут каждого его слова (Федор часто был уверен в обратном, неведомо с чего) и потому стерпят любые паузы…

Федор заинтересовал Педро, увлекшегося добытым при налете на чью-то гасиенду глобусом. Педро долго выспрашивал, где это — «Руссия», да есть ли она на глобусе, да что там за народ, вера какая у него, обычаи, погоды, занятия и богатства — и даже как одеваются и с кем воюют. Отвечать любознательному негру было трудно оттого, что у него наперед было свое мнение о всякой вещи, в том числе и о таких, о каких он понятия не имел и не мог иметь, — и бурно радовался, если это мнение совпадало с его придумками, и горевал, если не совпадало. А огорчать его можно было только очень осторожно: все же его помощь англичанам была гораздо нужнее, чем английская помощь — ему.

Отвечая, Федор вспоминал то и дело другого седого любознатца, из Барселоны. У того предвзятых мнений не было, а если и были, он за них не цеплялся и расставался с ними легко…

— Мистер… Нет, сеньор. Сеньор Педро, вы не любите проигрывать? — спросил Федька.

— В игры? Гм. Наверное, да. Я не хочу уступать подданным, но не имею равных по положению партнеров. Поэтому предпочитаю не играть. Дел хватает, не до того. А что?

— Да так, мне показалось, что вы не любите проигрывать.

— Так. Но вы же не англичанин, говорите?

— Нет. Ну и какая связь? — озадачился Федька.

— Англичане больше всего любят пари, во всяком случае, те англичане, с которыми мне довелось встречаться. А вы тоже играете в эти игры?

— Тоже, — покладисто сказал Федор. Счел для дела полезным согласиться.

Умен был «король» симаррунов. Но — как заметил Федор — великодушие и благородство порою мешали ему управлять. Будто бы это лишним и не бывает, но в управлении людьми иначе дело обстоит…

Скажем, пришли к королю на суд двое тяжущихся, которых не смог рассудить симаррунский суд. В стране Бенин, на Невольничьем берегу, откуда все участники тяжбы родом, дочь одного была обещана в жены другому. Потом обе семьи захватили работорговцы — и поскольку девица была здоровой и крепкой, ее с отцом отвезли за океан. И там в результате сложной цепочки обменов рабами, перепродаж и даже, в одном случае, передачи по наследству обе семьи оказались в одном владении. Но хозяин выдал девицу замуж — и вовсе не за того, кому она была обещана с детства. Потом все негры этого плантатора ушли в лес, к симаррунам. А там девица нашла себе нового друга и уж родила от него ребенка. И тут ее первый нареченный вспомнил о своих правах и обратился к судье. Судья, по законам симаррунов, объявил брак, заключенный по желанию плантатора, несуществующим с самого начала и восстановил в правах первого жениха — при условии, что девица согласна. Но она оказалась несогласна. Ей нравился ее нынешний муж, а прежнего жениха она забыла.

Казалось бы, все ясно. Но нет! Ее нынешний муж изъявил готовность продать жену прежнему жениху, а тот был готов купить. И тут женщина сама пошла к судье: она не хотела теперь ни нового мужа (прежнего жениха), ни оставаться со старым… Она требовала развода! (А у симаррунов, католиков как-никак, разводы не поощрялись, хотя в крайнем случае, по решению суда или обоюдному согласию супругов, их родителей и совместных детей старше девяти лет, допускались).

Если б хоть кто-то из ее мужей, прошлый, с плантации, настоящий, согласившийся ее продать, и (возможно), будущий, согласился отказаться от нее так просто! Но нет! Женщина была красива, сильна и еще молода. И они все хотели ее или за нее…

Судья встал— в тупик и в конце концов заявил, что «у всех троих равные права — ну, или почти равные — на эту женщину», и предложил им тянуть жребий, от чего все трое отказались и пошли к королю за справедливостью.

И что он решил? А вот что:

— Объявляю окончательное решение: каждый из претендующих на эту женщину получает ее на два дня в неделю, а в воскресенье Христово она отдыхает от вас!

Тут все четверо взвыли. Педро пристально следил за ними. Посмотрев молча минуты две, сказал:

— Я нарушил наши законы, объявляя свое окончательное решение: не держал правую руку ни на Библии, ни на голове бога Огуна. Поэтому объявленное решение недействительно. Женщина, ты свободна! Вы — все трое — отныне не имеете на нее ни малейшего права!

Женщина исцеловала край одежды короля и убежала, а трое врагов ушли плечо к плечу пьянствовать. </emphasis>

Конечно, подумал присутствовавший при этом суде Федька, король Педро Первый поступил справедливо и великодушно, но — недальновидно. Потому что нажил одним своим решением по частному, незначительному вопросу троих врагов. Возможно, и много больше, но уж никак не менее троих!

Но вот наконец мальчишки-симарруны прискакали с вестью о том, что охотники возвращаются с богатой добычей! Федька едва удерживался от того, чтобы не выскочить навстречу, за ограду селения. Он бы, скорее всего, и не удержался бы, будь он свободен в тот час. Но Педро вел совет старейшин Дарьенского королевства симаррунов, и на последний вопрос, который был на том совете рассмотрен, — о взаимодействии с англичанами и о помощи им против общего врага, испанцев, — ему необходимо было не просто обратить внимание, а добиться разрешения Педро присутствовать на совете и высказаться.

Это было решено заранее, из-за его личных дел переносить совет, на котором ему, после долгих уговоров, соизволили разрешить присутствовать, никто бы не стал. А не явись он либо уйди до окончания заседания — это могло бы обидеть старейшин и лично короля, и вся миссия Федора оказалась бы сорванной. И притом из-за чего? Из-за свидания с женщиной! Дрейк его бы никогда не понял и не простил бы. Хотя, если уж честно, — еще вопрос, останется ли мистер Фрэнсис в живых, если переговоры с маронами будут сорваны?

Федор постоянно сбивался — «симарроны», «марроны»… Сами-то независимо живущие в дебрях средь испанских владений беглые рабы именовали себя «марунами», «симаррон» — это они признавали более правильным, но не употребляли. Вроде как на Руси: слова «Россиянин» или «Москвитянин» всем внятны, и никто не станет отрицать, что правильные названия. Но называть себя так в разговоре никому и в голову ведь не взойдет, верно? Ну, а «марун» как-то уж слишком простонародно. Вот «мароны» — это красиво и звучно. Хотя не совсем точно…

Об этом он думал, когда шагал в скоротечных тропических сумерках к хижине, приготовленной для него Сабель…

Ну, вот подошел — и что дальше делать? Стучать в дверь? А если она плетеная из циновок, и в нее хоть ты лбом бейся — звука не будет слышно? Он потоптался, хотел кашлянуть, но что-то не кашлялось, и — откинул циновку, пригнулся и вошел. Хотя «пригнулся» — не то слово. Совсем согнулся, поскольку дверь была уж очень низка, потерял равновесие и ввалился, непроизвольно вытягивая вперед руки, чтоб на что-нибудь мало приятное, вроде чана с кипящим супом, не наткнуться…

И тут его с игривым смехом подхватили, протянули вперед и повернули — и он перевести дыхание не успел, как лежал на лопатках, а Сабель сидела на нем верхом, едва прикрытая знакомой, старенькой, шкуркою дикой кошки, и хохотала. И жадно в него вглядывалась.

— Взрослый стал, возмужал… А я соскучилась! Совсем уж взрослый. Я как услышала, что ты на совете королевства, час ничего не соображала. Мой мальчик — на совете? Может, он и не мой давно, раз уже не мальчик? На совет ведь мужчин — и то да-алеко не всех — пускают. Тебе там хоть слово позволили сказать?