Как не потерять работу - Романова Галина Львовна - Страница 91

Я не сопротивлялся, когда он бесцеремонно полез мне в рот, проверяя целостность зубов. Сил на удивление не оставалось.

Короткий щелчок. Новая вспышка боли — и наступило облегчение. Все неприятные ощущения схлынули. Стало так хорошо, что исчезло все, и сознание соскользнуло в темноту и пустоту…

— Э нет! Так не годится! Очнись! — Легкая, но хлесткая пощечина вернула в реальный мир. — На-ка вот! Глотни…

Меня приподняли за плечи, помогая выпрямиться, после чего губ коснулся край кожаной фляги. Чисто машинально я сделал глоток. Это оказалась не вода, а пополам разбавленное ею вино. Самое то для измотанного организма.

— Вот хорошо… так-то лучше, — приговаривал мой врач и мучитель в одном лице, пока я давился живительной влагой. — Давай, приходи в себя. Сейчас тебя отправят в другую камеру, получше этой, накормят. И от колодок избавят.

— За что, — я облизнул губы, не желая терять ни капли жидкости, — вдруг такая забота? Разве меня отпускают?

— Нет. — Инквизитор убрал флягу, но отпускать меня не спешил. — Ты уже попал в поле зрения инквизиции, а отсюда не возвращаются.

— Мы с вами на «ты» не переходили. — Пусть и разбавленное, вино на голодный желудок быстро ударило в голову, вернув смелость.

— А у тебя есть гонор. — Инквизитор невесть с чего улыбнулся. — Это приятно…

— Что со мной будет? — Этот вопрос занимал меня все больше.

— Я принял решение изменить меру пресечения. Градоправитель и совет священников славного города Добрина одобрили его. Соответствующий приказ уже вступил в силу. Смертная казнь отменяется…

Он произнес это таким тоном, что сразу стало ясно — кое-кто этим ужасно недоволен, но вынужден смириться.

— А почему? Вы все-таки поверили в мою невиновность?

— Пришлось. — Судя по голосу и выражению лица, инквизитора эта проблема заботила меньше всего. — Ты… вы, — поправился он, — не виновны в некоторых деяниях, однако всего остального вполне достаточно для вынесения смертного приговора. Незаконное занятие целительством уже довольно серьезный повод для казни… Но в деле неожиданно появились новые обстоятельства…

— Как это было с вами? — Озарение пришло внезапно. Обычные некроманты не умеют исцелять наложением рук!

— Как это было со мной, — без тени иронии или смущения кивнул головой мой собеседник. — Но это к делу не относится. Видишь… те, — опять нарочно оговорился он, — некоторое время назад, а именно позавчера, было сделано некое заявление… Вам знаком такой — Дубин Палевый, племянник вашего коллеги мэтра Дубина Твиста?

— А… э-э… да. А что? — Внутри все сжалось от дурного предчувствия.

— Так вот, он еще три дня назад собирался дать признательные показания, но в тот день как раз состоялись похороны молодого Вайды и его просто не стали слушать. Поэтому прошение ждало целых двое суток… Хорошо, что они у меня были, эти сутки… В общем, Дубин Палевый признался в убийстве сына градоправителя, совершенном по неосторожности. Мы уже арестовали и его, и дядю. Они во всем сознались и все подписали. К сожалению, закон не позволял отменить меру пресечения до того, как будет вынесен новый приговор. Поэтому ты… вы и провели в этой камере лишних трое суток.

Мне понадобилось несколько минут, чтобы переварить услышанное.

— Значит, я невиновен?

— Не совсем. Вам предъявлено два обвинения: в пособничестве убийцам и в занятии незаконной целительской практикой. По совокупности этого вполне достаточно для замены смертного приговора пожизненным заключением. Указ уже подписан градоправителем и завтра будет направлен в канцелярию службы инквизиторского суда.

Сердце застыло где-то в горле. Видимо, хотело выпрыгнуть, но оцепенело от неожиданности.

— И это… все?

— Да. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит, но, — карие глаза внезапно потеплели, — есть одна лазейка.

Я помотал головой, все еще пытаясь осмыслить услышанное. Пожизненное заключение? Это значит, что я никогда не выйду из этих стен. Всю оставшуюся жизнь — долгой она будет или короткой, сейчас никого не волнует, — проведу в темноте камеры, на вонючей влажной подстилке, слушая шорох крыс и эхо шагов сменяющейся стражи. Никогда не увижу больше ни родителей, ни друзей… никого вообще из людей, кроме одного-двух тюремщиков, которые будут приносить мне еду. Через сколько месяцев или лет я одичаю и потеряю себя?

— Вы меня слышите?

— А? — Голос инквизитора ворвался в сознание неожиданно. Чего еще он тут торчит? Хочет поглумиться над поверженным врагом? Да на здоровье! Хуже уже не будет!

Видимо, на лице опять было что-то такое написано, потому что мужчина как-то странно покачал головой.

— Я говорю, тут есть одна лазейка… При определенных условиях вы, молодой человек, можете получить свободу…

— Что? — Я не поверил ни единому слову, но…

— Сейчас вас отведут в другую камеру, намного более удобную, чем это… узилище. — Инквизитор, не вставая с колен, окинул взглядом мрачные стены. — Там есть все для того, чтобы хотя бы первое время чувствовать себя сносно. Вам принесут перо, пергамент и чернила, и вы составите прошение… Да-да, — поймал он удивленный взгляд, — я не оговорился. Прошение о зачислении вас в ряды инквизиции.

— Чего? — взвизгнул я.

— Да-да, именно так. — Мой собеседник остался спокоен, и это спокойствие сейчас защищало его лучше, чем настоящая броня. — Конечно, в наши ряды принимают только после пятилетнего стажа работы по прежней специальности, но ради вас я могу сделать исключение. Так сказать, в благодарность за спасение жизни. Могу также обещать, что ваше прошение будет рассмотрено в числе первых и проверять вас будут по облегченной программе.

Как ни был шокирован предложением, я невольно рассмеялся:

— Врете! Так не бывает, чтобы…

— Бывает, — голос инквизитора остался спокоен, — и довольно часто.

— По себе судите? — вырвалось у меня.

— По себе, — кивнул он равнодушно. — Ну вы согласны?

— Нет!

— Уверены, что…

— Ни за что и никогда!

— Молодость и горячность, — инквизитор выпрямился, стряхнул грязь с подола рясы, — плохие советчики в этом деле. Подумайте над моим предложением. Я уезжаю через… — он быстро подсчитал что-то на пальцах, — через тридцать шесть дней. Ваше прошение могу забрать с собой, и тогда оно будет рассмотрено в течение седмицы. В этом случае уже шесть месяцев спустя вы станете полноправным членом нашего ордена. Если вы промедлите и не успеете принять решение к этому сроку, ваше прошение, когда бы оно ни было написано, все равно дойдет до канцелярии, но к рассмотрению его отправят в порядке живой очереди. В этом случае оно может лежать там от двух месяцев до полугода. Соответственно все время вы будете находиться в этих стенах…

Он вышел, оставив меня в одиночестве, но всего на несколько минут. Дверь камеры распахнулась снова, впуская тюремщика с ключами от колодок и двух стражников. Освободив, они подхватили меня под руки поволокли куда-то.

К счастью, идти оказалось недалеко — новая камера находилась всего за третьей дверью дальше по коридору. Тут было намного лучше: пол покрывала хоть и старая, но сухая и негнилая солома, не чувствовалось резкого запаха нечистот, в углу стояла узкая кровать с тюфяком и одеялом поверх досок. С другой стороны к полу были прикручены небольшой стол и табурет. В третьем углу имелось отхожее место, а рядом — ведро с крышкой и кружка — и для питья, и для умывания сразу.

Но самое главное было не это — на одеяле лежала одежда. Полотняные серые штаны и шерстяная рубашка из некрашеной шерсти, а также деревянные башмаки, а на столе своего часа ждала полная похлебки миска и здоровенный ломоть хлеба. После пыток палачи оставили от моей собственной рубашки и штанов кучу обрывков, так что, едва руки стражников разжались, я сломя голову кинулся одеваться. Шерстяная рубаха кололась, но сразу стало намного теплее. После этого мне, уже одетому, было позволено присесть к столу и схватиться за ложку и хлеб. Сколько дней я уже нормально не ел? Три? Четыре? Больше? В миске было нечто среднее между жидкой кашей и густым супом — разваренная крупа, кое-как порезанные куски лука и моркови, обрезки требухи, — но после нескольких дней голодовки это было верхом роскоши.