Земля войны - Латынина Юлия Леонидовна - Страница 66

– А твоя подружка? – спросил он, – где ее деньги?

– А они у нас на одной карточке, – бойко нашлась девица.

Джамалудин то краснел, то бледнел.

И в эту секунду на развилке показался одышливый желтый автобус. Бойцы Джамалудина снова высыпали на дорогу, и автобус тяжело затормозил в метре от «Мерсов».

Двери его распахнулись, и Джамалудин с Абреком зашел внутрь.

Внутри пахло бензином, скудостью и страхом. Почти все пассажиры автобуса были женщины. Некоторые были старые, некоторые молодые; прямо перед Джамалудином в первом ряду, восседала закутанная в черное старуха, такая огромная, что она еле помещалась на сиденье, а сразу за ней сидела разбитная молодка лет тридцати, с крашеными белыми волосами и сочными бедрами.

– Всем приготовить деньги, – приказал Джамалудин.

Женщины завизжали. Они орали так громко, что аварцу показалось, что у него сейчас лопнут уши, и он влепил прикладом автомата по переборке и заорал, перекрывая гомон:

– Тише! Мы никого не тронем! Кто с деньгами, поедет дальше, а кто в бордель едет, ту выпорем здесь!

И тут черная бабка сорвалась с сиденья, вцепилась в Джамалудина своими скрюченными руками и заорала, мешая русские и аварские слова:

– Да что же это творится! Грабют, грабют среди белого дня! А-а-а! Помогите!

В автобусе начался дикий гвалт. Женщины орали так, словно это был не автобус, а роддом. Джамалудина и Абрека щипали со всех сторон, оба горца, совершенно ошеломленные, отбивались, как могли. Что делать, Джамалудин совершенно не представлял. Если бы перед ним было тридцать мужчин, у него бы не было никаких проблем, но не мог же он стрелять в женщин! Неравный бой продолжался минуты три; и как только бабы почувствовали, что противник защищается, а не нападает, они совершенно озверели. Некоторые девчонки вскакивали с мест, чтобы побольней проехаться по лицу Джамалудина ногтями, пол-автобуса бросало какие-то монеты, огрызки, Джамалудину за шиворот шлепнулся мятый помидор, одна из пассажирок вцепилась ему в ухо, и аварец, махнув на все рукой, бросился вон из автобуса.

Следом за ним вывалился ополоумевший Абрек.

Двери автобуса захлопнулись. Из открытых окон вопили:

– Грабители! Воры! Милицию, милицию вызовите!

Джамалудин и его люди стояли у обочины, как оплеванные.

Абрек счищал с автомата яичный желток. Лицо Джамалудина горело от стыда и царапин. Он уже понимал, что вся история кончится ничем. Если хотя бы у одной из этих стерв в автобусе найдется банковская карточка, то все они скажут, что деньги на ней. Две девушки у вишневой иномарки хохотали, как сумасшедшие, и что хуже всего, Шахид по-прежнему поддерживал одну из них за обнаженный локоток.

Джамалудин махнул рукой, и «Мерсы» отползли с дороги, пропуская автобус.

Спустя десять минут машины Джамалудина вернулись к блокпосту на въезде в Бештой. Руки Джамалудина сжимали руль так, словно хотели его переломать. За последние два года ни одна из боевых операций аварца не кончалась большим позором, чем эта. Изловить живым смертника в горах и то оказалось легче, чем определить, как и на какие деньги на этих гребаных рынках покупают этот гребаный товар!

Джамалудин представил себе, что сегодня к вечеру будут рассказывать об этой истории по всей республике, и пожалел, что не спалил автобус до тла.

У блокпоста стояла очередь из грузовиков, как это обычно бывало в утренние часы, и один из трейлеров, видимо спеша на рынок, вылез на разделительную полосу, и теперь стоял там, упершись мордой в шлагбаум и мешая проехать машинам Джамалудина. Джамалудин затормозил, выскочил из «Мерса» и подошел к трейлеру.

Водитель его, перегнувшись из высокой кабины, как раз забирал бумаги из рук милиционера.

– Отгони машину, – велел Джамалудин.

– Слышь, земеля, – отозвался водитель, – ты чего? Я ща проеду.

– Отгони машину, – процедил Джамалудин.

– Ты че, больной? – сказал водитель.

Он явно был не местный. Утром на Бештойские рынки съезжались со всего юга.

– Что у тебя за груз? – спросил Джамалудин.

Водитель опешил, а милиционер поспешно проговорил:

– Порошок у него груз, стиральный порошок, Джамалудин Ахмедович.

Но аварец уже шел вдоль трейлера, вытаскивая на ходу пистолет. Водитель бросился за ним. Джамалудин вскинул руку и двумя выстрелами сбил замок с двери трейлера. Двери распахнулись. Трейлер был на две трети забит картонными коробками без этикеток. Джамалудин рванул плотный картон с такой легкостью, как будто это была туалетная бумага, и на асфальт одна за другой посыпались полукилограммовые пачки стирального порошка.

Джамалудин поднял одну. Порошок назывался «Дося», и на упаковке была изображена улыбающаяся розовая хрюшка.

– Твою мать, – заорал водитель, – ты че творишь, хорек?

Среднего роста худощавый человек в тщательно выстиранном камуфляже повернулся к водителю, и тот осекся, увидев глядящий в лоб пистолет.

– Отгони машину, – снова приказал Джамалудин.

Водитель так опешил, что даже перестал ругаться. Он хотел было сказать, что для того, чтобы отогнать машину, ему надо сесть за руль, а как он может сесть за руль, если на него наставлен пистолет, и кроме того, выезд трейлеру закрывали два черных «Мерса».

Но тут водитель увидел, что «Мерсы» пятятся, один за другим. Джамалудин оттолкнул водилу и сам вскочил за руль трейлера. Грузовик медленно поехал назад и свернул к полю, хлопая незакрытыми дверцами и роняя на асфальт все новые и новые пачки порошка.

Совершенно ошарашенный водитель побежал за машиной, и вслед за ним бросились менты с блокпоста. Они никогда не видели Джамалудина в таком состоянии.

Джамалудин спрыгнул на землю.

Водитель матерился так, что люди выскочили послушать изо всех дожидавшихся в очереди машин. Впоследствии водителю сказали, что Джамалудин, наверное, просто его не слышал. Если бы Джамалудин слышал и понял, что говорит водитель, он бы, наверное, убил его на месте.

Джамалудин нагнулся, поднял с земли разорванную упаковку стирального порошка и подошел к водителю.

– Это что? – сказал он, тыча картонной оберткой ему в лицо.

– Что – что?

– Это свинья! – заорал Джамалудин, – какой шайтан тебя надоумил в мой город привезти эту свинью! Ты видишь, что написано на въезде? Ты что, хочешь, чтобы наши женщины мыли белье твоим нечистым животным? Чтобы я носил рубашку, которую помыли свиньей? Ты у себя дома свиньей мой и свинью жри! А? Что скажешь?

Водитель уже ничего не говорил. Он понимал, что лучше молчать.

Джамалудин повернулся, выхватил из-за пояса пистолет и начал стрелять по полупустому бензобаку. Трейлер загорелся после седьмого выстрела.

Кирилл прилетел в Москву к девяти утра. Весна растеклась по шоссе чернильными лужами, и вместо облитых солнцем и снегом гор по обеим сторонам Кутузовского проспекта из оплывающих сургобов торчали серые коробки домов. Дворники черной «Ауди», доставившей Кирилла на Старую Площадь, скребли по стеклу, покрытому, как крылья искупавшейся в мазуте утки, вязкой нефтяной взвесью.

Кирилл прождал в приемной не более часа.

Человеку, который принял его за двойными дверями резного бука, было около пятидесяти. Он был сухопар и невысок, с глубокими залысинами над ушами и простецкой деревенской физиономией. Набрякший нос и широко распахнутые голубые глаза, казалось, свидетельствовали о склонности их обладателя к баням, водке и нехитрым мужским радостям, но каждый, кто заглядывал в эти глаза поглубже, вдруг чувствовал себя как бабочка, залетевшая в морозилку.

Несмотря на недавно полученный титул вице-премьера, обладатель голубых глаз и простецкой физиономии предпочитал сидеть в своем старом кремлевском кабинете. У Ивана Витальевича Углова, со времени его стремительного карьерного взлета, было много прихлебателей и мало друзей. Одним из друзей был питерский его школьный товарищ: отец Кирилла.

В полированной поверхности стола, за которым сидел Иван Витальевич, отражался глобус из полудрагоценных камней, и на глобус этот складками спадало трехцветное российское знамя. Возле глобуса лежал доклад Кирилла о положении в РСА-Дарго, и Кирилл углядел на его полях кучу заметок, написанных мелким бисерным почерком.