Сто полей - Латынина Юлия Леонидовна - Страница 93

Даттам, однако, не расслышал последнего вопроса и спросил:

– А где обвинитель Ойвен?

Обвинитель Ойвен говорил в серединной зале, и Даттам долго и внимательно слушал его из-за колонны.

Киссур Ятун стоял рядом и глядел, нет ли каких упущений в убранстве: челядь крепила красные траурные ленты к рукоятям мечей, развешанных по стенам, раскрывала окна, чтоб духи ходили свободно.

– А что это, – спросил Даттам минут через двадцать – «делопроизводитель»?

Киссур Ятун молчал озадаченно, потом сказал:

– Ну, писец, секретарь… Как это вы не знаете? Брат мой был прав, надо поделиться властью с горожанами, пусть действительно, помогают.

Даттам послушал и спросил опять:

– А что, говорят, ходили к Золотому Государю и тот напророчил городу гибель, если будет рыпаться. Обвинитель Ойвен не боится гнева богов?

Киссур Ятун обиделся даже:

– Если, – сказал он, – бог и разгневается, то из-за лиц более достойных, чем судейский крючок.

Даттам страшно осклабился в полутьме и сказал:

– Да. Я всегда думал: если за что кара божья и падет на эти места, – так это за вашу бесовскую гордость. И это будет ужасно смешно, если боги покарают вас за обвинителя Ойвена.

Даттам попрощался с мертвецом и уехал, пообещав известить немедленно, если проснется Ванвейлен.

Уже вечерело. По всему Мертвому городу зажигались костры, пели, варили ужин. Особенно много костров было в удобном старом русле. Даттам ехал, не торопясь и спокойно дыша.

– Вы что-то выяснили? – спросил его монах-спутник, отец Адрамет.

– Да, – рассмеялся Даттам, – я выяснил, что мне больше всего не нравится в замысле Кукушонка.

Вечером во дворец явилась делегация граждан Ламассы. Возглавлял делегацию обвинитель Ойвен.

Обвинитель Ойвен был, в целом, счастлив. Он был верным учеником Арфарры и всегда знал, что интересы богатых и бедных в городе противоположны. Теперь он, однако, обнаружил, что они могут быть объединены в благородном деле защиты независимости, и, что еще важнее, объединить эти интересы должен он, Ойвен.

Он не мог простить ни советнику Арфарре, ни советнику Ванвейлену двух вещей: того, что это Ванвейлен, а не Ойвен выступал от городского сословия; и того, что советник Арфарра запретил ему иметь собственную охрану. Что приказ исходил от Арфарры, а не от Ванвейлена, – в этом гражданин обвинитель ни мгновения не сомневался.

Теперь у Ойвена была собственная охрана. Он думал о том, что, если бы Даттам вздумал бить его по щекам сейчас – нашлось бы кому заступиться.

Услышав о случившемся в Золотой Горе, Ойвен позвал к себе сыщика Доня и сказал тому, что, если хоть одна балка в городском доме советника через три часа будет цела – пусть Донь пеняет на себя. Услышал о разграблении дома и окончательно уверился, что Ванвейлен заманил Марбода Кукушонка в ловушку, потому что мнение народное не может ошибаться. Его, однако, чрезвычайно раздражала косность, с которой народ пытался отрицать участие Арфарры в этом деле.

Итак, обвинитель Ойвен стоял перед Арфаррой-советником.

Он заявил, что Марбод Кукушонок убит, но дело его живо. Что граждане Ламассы и свободные люди страны требуют суда над убийцами Белого Кречета. Что выборный совет при короле-вассале еще более необходим, чтобы сохранить древнюю автономию городов, и что до того, как соберется выборный совет, власть должна принадлежать комиссии по его избранию, составленной из рыцарей и граждан Ламассы, с ним, Ойвеном, в качестве делопроизводителя.

Идея комиссии была личной идеей Ойвена, и он особенно гордился словом «делопроизводитель», потому что и в замке Кречетов, и в городской ратуше не нашлось охотников на должность с таким названием.

Советник Арфарра слушал молча. На нем был тяжелый, бирюзовый с золотыми пчелами, плащ государева посланца. В руке он держал золотой гранат. Курильницы из золоченной бронзы за его спиной имели форму крыльев. Над его головой вставал огромный купол, расписанный с точным соблюдением традиции, Небесным Городом, Садом, Океаном и Свитком, и советнику Арфарре не нравилась эта роспись за ее противоречивость. Потому что, хотя в боге могут быть соединены самые противоречивые вещи, наши высказывания о боге не должны содержать противоречий.

Обвинитель Ойвен и прочие делегаты стояли в строгих черных кафтанах и плащах с капюшонами. Капюшоны были, из уважения к хозяевам, откинуты, и лица цеховиков были взволнованные и красные. Арфарра усмехнулся и спросил:

– Я слышал, что граждане Ламассы посылали сегодня в храм Золотого Государя и узнали, что трещина в его статуе, расколовшая мир и прошедшая через сердце каменного идола, срослась, но что она раскроется вновь, дабы поглотить всех, кто осмелится противиться небесной воле.

Обвинитель Ойвен возразил, что ставит свободу выше гнева богов, и готов ему подвергнуться ради общего блага.

Тогда Арфарра-советник попросил позволения говорить с ним наедине. Ойвен отказался наотрез.

Тогда представитель империи Арфарра приказал удалиться всем, кроме городских делегатов, и в приемном зале, кроме него и обвинителя, остались только бургомистр, городской судья и шесть цеховых мастеров.

Арфарра сказал:

– Я знаю, обвинитель, вы ненавидите меня, а вы, остальные, боитесь моего влияния в городе. Ваша комиссия нужна вам лишь для того, чтобы избавиться от меня. Я предлагаю большее: вы можете отдать меня под суд за убийство Марбода Белого Кречета, но – от имени экзарха Варнарайна.

Бургомистр и другие, люди благоразумные, посовещались и согласились.

Обвинитель Ойвен стукнул по столу кулаком и вскричал:

– Народу нужна свобода, а не суд над предателями народа!

Обвинитель Ойвен обладал драгоценным качеством народного вождя: он не только увлекал людей, но и сам увлекался, и при этом действовал совершенно бескорыстно, если под бескорыстием разуметь забвение своих первоначальных интересов.

Тогда Арфарра, в шитом плаще государева посланца, упал в ноги обвинителю Ойвену и закричал:

– Смилуйтесь над городом! Верьте пророчествам! Вы обрекаете его на гибель!

Обвинитель Ойвен запрокинул голову и расхохотался.

Арфарра встал, взял из рук обвинителя городское прошение, разорвал его и бросил клочки на пол.

– Я буду молиться, – сказал он, – чтоб Золотой Государь пощадил город. Молитесь и вы, чтобы утром мы все узнали, что выше – городская свобода или гнев Золотого Государя.

Делегация вернулась в город, а советник Арфарра заперся в своих покоях. Впрочем, не один, а распоряжаясь. Подошел час третьего прилива, над городом взошла вторая луна, – советник велел оседлать коня и уехал один.

Через час часовой из надвратной башни в замке Кречетов пришел к Киссуру Ятуну и сказал:

– Господин, к замку едет человек в бирюзовом плаще с золотыми пчелами, и он совсем один.

Киссур Ятун побледнел и сказал:

– Непростому испытанию подвергает нашу честь Арфарра-советник, и он за это потом заплатит.

Когда советник Арфарра въехал в раскрытые ворота замка, все там было, как три часа назад, только женщина уже переоделась. Погребальные столы во дворе заложили вязанками и засыпали всяким добром. Женщины несли свои украшения, мужчины – лучшие одежды, и многие отдавали последнее. Все говорили, что не помнят такого хорошего костра.

Арфарра-советник спешился, и по знаку Киссура Ятуна у него взяли коня, хорошего коня, игреневого, с широкими копытами, короткой спиной и длинным хвостом.

Арфарра-советник подошел к мертвому и стал на него глядеть. Тот был все так же хорош собой, а руки в боевых кожаных рукавицах держали на груди старый хороший меч Остролист, с рукоятью, увитой жемчугом, и желобком для стока крови вдоль клинка.

Киссур Ятун и Шодом Опоссум стояли по правую и левую руку от Арфарры, взявшись за рукояти мечей, и было ясно, что они не пощадят того, кто осмелится тронуть гостя.

Арфарра-советник стоял четверть часа, и когда он понял, что никто в замке не решится напасть на гостя, даже горожане, он склонил голову и повернулся, чтобы идти.