Сто полей - Латынина Юлия Леонидовна - Страница 81

– Как так! Опозорил меня перед таким человеком!

– Сколько же он с тебя слупил за рыбу Суюнь? – спросил обвинитель Ойвен.

– Тридцать золотых государей, – отвечал Лосси.

– Что ты врешь! Три, а не тридцать! – закричал лавочник.

Кто ж, однако, поверил?

Лавочник заскулил, но делать нечего – пришлось отдать Лосси деньги. Торговцы сгрудились в кружок и принялись ругать обвинителя Ойвена. А старший сын лавочника бросил жарить своих рыб и вцепился в Лосси:

– Отдай! Задушу!

В эту минуту на улице появился хозяин Лосси Шамун Большеротый, и увидел, как торговец бьет его слугу. Шамун схватил торговца за шкирку, покрутил в воздухе и швырнул на мостовую. Лавочники заорали. При виде Шамуна настроение обвинителя Ойвена сильно переменилось. Он заметил на плаще Шамуна Даттамовы цвета и золотую цивету – знак Шакуника, а потом припомнил и его самого.

– Стойте, добрые люди! – сказал Ойвен. – Сдается мне, дело это не так просто, и как бы этот слуга не провел честных людей!

От таких слов хозяин лавки бросился на Лосси с рыбным вертелом. Лосси отпрыгнул. Вертел провалился в глубокий противень: масло выплеснулось и обрызгало рыцарский плащ с золотой циветой.

– Палец за палец, око за око! – вскричал Шамун Большеротый, подхватил лавочника и усадил его на противень. Тот заорал, выдираясь, не своим голосом.

Началась всеобщая свалка, в толпе закричали:

– К Арфарре! Пойдемте к Арфарре-советнику! Он тут, рядом!

Кровь ударила обвинителю Ойвену в голову. Почему к Арфарре? Он, обвинитель Ойвен, на месте, а они кричат: к Арфарре! И обвинитель закричал громче всех:

– К Арфарре-советнику!

Когда толпа вкатилась во двор новой больницы, Даттам и Арфарра уже прощались друг с другом. Их окружали цеховые мастера, и толпа тоже, в основном, была из свидетелей-лавочников. Лосси Розовое Личико как-то выпал и смылся с деньгами. К Шамуну Большеротому пристали по пути другие Даттамовы рыцари. Входя во двор, обвинитель Ойвен заметил, как с лошади слезает Клайд Ванвейлен.

Ойвен знал, куда тот ездил и зачем; и вновь закусил губу, ибо с Ойвеном в замке Ятуна даже драться бы не стали: приказали б избить палками, или усадили бы на противень с маслом, как несчастного лавочника.

Рыбные торговцы закричали, перебивая друг друга и излагая обстоятельства дела, а обвинитель Ойвен поднял руку и сказал:

– Дело не в одном человеке! Дело в принципе! Для того ли город освободился от рабства, чтобы новые сеньоры хозяйничали на его улицах и скупали его земли? Люди господина Даттама обижают и торговца, и простолюдина, наглости у них больше, чем у сеньоров, а денег больше, чем у горожан! Тощий народ и жирный народ спорят из-за земли, а Даттам скупил половину этой земли и посадил на нее своих грабителей.

Господин Даттам поглядел на своих людей и на лавочников вокруг, подошел к обвинителю Ойвену и схватил его за суконный воротник.

– Твоя, – сказал Даттам, – специальность, тараканий хвост – натравливать простой народ на людей зажиточных. Вот ты этим и занимайся. Это у тебя хорошо получается. Но если ты и твои покровители разинут рот не по чину.

А в продолжение всей этой речи Ойвен пятился от Даттама, а Даттам держал его за воротник и шел за ним.

А во дворе больницы сделали лужу для буйволов, добротную лужу, с травертиновым бортиком и расписным столбом. Ойвен, пятясь, наткнулся на этот столб, и Даттам приложил его макушкой так, что глаза у Ойвена поехали вверх, а все остальное вниз, и обвинитель с плеском свалился в лужу. А Даттам потряс руками, будто хотел стряхнуть кончики пальцев, и продолжал:

– Это я, – сказал Даттам, – превратил эту страну во что-то человеческое. Это я добился того, что сеньоры больше не считают неприличным уметь читать, и детей своих учат грамоте. Это я добился того, что здесь вновь покупают шелка и книги, что торговцев на дорогах больше, чем грабителей.

Даттам замолчал и повернулся, чтоб идти, но тут заговорил советник Арфарра.

– Да, – сказал, усмехаясь, Арфарра. – Это вы научили знать обирать крестьян, чтобы купить шелка, это вы добились, что страна кишит нищими, которые продают себя в рабство за гроши, это вы научили сеньоров торговать, но при этом оставаться сеньорами.

– Я понимаю, – продолжал Арфарра – вам выгоднее иметь дело с насильниками и монополистами. Дай вам только возможность – и вы бы задушили городские цеха, как котят, и установили бы цены, от которых покраснеют даже перья белых кречетов.

– Что ж, – сказал Даттам. – Это правда, что вам нужны города для борьбы со знатью. Верю даже, что король, победив знать, будет им покровительствовать, потому что бюргеры смирны и не гневливы. Может быть, король даже понимает, что, поощряя города, он поощряет общее благосостояние. Верю, что король задушит города не по злобе, а так. Просто будет нужда в деньгах, он и обложит их налогами. Это – как вино при пьянице: если рядом стоит бутылка – не удержится, хоть и знает, что лучше не пить. А нужда в городских деньгах придет очень скоро, потому что король спит и видит, как завоевать империю, а король видит те сны, которые вы ему показываете, советник.

Тут, надо сказать, толпа притихла, только слышен был какой-то треск; Даттам оглянулся: позади него стоял бургомистр, прижимая к животу связку священных прутьев, и в забытьи ломал один прут за другим. Глаза у него были широко открыты. Рядом с бургомистром стоял королевский советник Ванвейлен, тоже белый, как яичная скорлупа. Даттам усмехнулся, вскочил на коня и ускакал со своими людьми.

А советник Арфарра наскоро благословил странноприимный дом и отбыл во дворец. Во дворце Арфарра усадил Ванвейлена за столик со «ста полями», и Ванвейлен рассказал ему о своем визите к Кукушонку. А потом Арфарра сломал костяную фигурку и заплакал.

Ванвейлену стало страшно, потому что людей из Великого Света, в отличие от местных рыцарей, он плачущими не видал, и ему не хотелось бы быть на месте того, кто заставил советника плакать.

А Даттам поскакал от милосердного двора прямо в замок Ятунов.

Хозяин, приветствуя Даттама, обреченно взглянул вправо. Даттам покосился глазами: красная анилиновая лужа. Даттам почувствовал раздражение, тем более законное, что это он, Даттам, выучился красить ткани, прежде чем Арфарра вздумал красить снег.

Впрочем, тут Даттам усмехнулся и подумал: не задирайся! В том, что касается открытий, он был плохой матерью, но хорошей повивальной бабкой, и знал это. Был у Даттама такой дар: посмотрит на идею и видит, принесет она прибыль или нет. Ошибался редко.

«Все равно, – подумал Даттам, ничего мне Кукушонку не объяснить, не обидев экзарха, и храм, и самого себя. Все, что он поймет, это то, что снег испортил Арфарра-советник, а это он и без меня знает.»

Прежде чем расцеловаться с Киссуром Ятуном, Даттам спросил воды вымыть руки:

– А то, – сказал он, – за дохлую крысу подержался.

Даттам прошел меж гостей, прислушиваясь к речам, и подумал: «Идиоты! Речь идет об их существовании, а они…»

Даттам вспугнул у Кукушонка адвоката, защищавшего его в суде. Адвокат раскланялся и пропал. А Кукушонок, хромая, подошел к столу и закрыл толстый свод законов. Даттам вспомнил, как сам переменился после тюрьмы, и подумал: «Да, вот уж кто ненавидит и Арфарру, и горожан».

Даттам начал с того, что пересказал свой разговор с Арфаррой-советником, и при имени Арфарры Кукушонок побледнел и часто задышал. «Эге», – подумал Даттам.

– Вы ведь, конечно, знаете, – продолжал Даттам, – что это Арфарра подстроил обвинение. Он ведь с самого начала знал, что вы были не на корабле, а на радении ржаных корольков.

«Вот сейчас, – подумал Даттам, – он кинется меня душить».

Кукушонок равнодушно улыбнулся и сказал:

– Я, однако, сам виноват, что не признал этого на суде.

Однако!

– Что же до господина советника, то я сначала стребую с него долг, а потом буду рассказывать об этом.

Даттам усмехнулся и сказал: