Сто полей - Латынина Юлия Леонидовна - Страница 49

У Арфарры на лбу выступила кровь. Он узнал ту печать, которую позавчера вложил одурманенному королю в руку. Куда-то она пропала в ночной суматохе. Арфарра полузакрыл глаза. «Этого человека купили, – понял он, – а печать поднял кто-то из придворных».

– Ты человек посторонний, – сказала Ванвейлену старая женщина, – и мы все хотели бы от тебя услышать, кому надо отдать эту печать: графу Наю или Арфарре-советнику.

Король с детским любопытством глядел на Ванвейлена. Рыцари стали приплясывать от нетерпения. Граф Най оправил реденькую бородку и улыбнулся. Бывший чиновник империи, Арфарра, стоял совершенно неподвижно, и только в глазах его Ванвейлену почудилось отчаяние черепахи, перевернутой на спину.

– Вряд ли, – сказал Ванвейлен, – я имею право называться посторонним, потому что час назад граф Най встретил меня в Нефритовом Покое, и стал наставлять меня, что я должен делать. Он говорил мне всякие гадости по Арфарру-советника, и еще не высохли чернила на его подписи вот под этой бумагой, за которую он думал купить мою честь.

И с этими словами Ванвейлен вытащил из рукава ту самую дарственную, которую написал давеча граф Най, и протянул ее королю.

– И я думаю, – продолжал Ванвейлен в полной тишине, – что граф Най делает странные вещи: он ругает короля за то, что король покровительствует купцам, – а сам граф Най, как следует из этой грамоты, делает в своих владениях то же самое. Так что получается, что граф Най вовсе не хочет заботиться о старых обычаях, а просто хочет, чтобы от налогов, следуемых с купцов, поменьше досталось государству, и побольше – графу Наю.

Тут люди стали перешептываться и переглядываться, пораженные: грамота, данная купцу, возмутила их до третьей души.

А Ванвейлен взял подносик с печатью, подошел к королю и протянул ему поднос.

– Что же до того, кому отдать эту печать, – Арфарре или графу Наю, – это, государь, должен решать не посторонний, а ты сам.

Ванвейлен с большей охотой сказал бы не «ты сам», а «народ», но он был человек способный, схватывал все на лету, и понимал, что вопрос о правительстве для народа и посредством народа поднимать в данных обстоятельствах, пожалуй, не стоит.

– Что же, – промолвил король, – я тоже думаю, что решать такие дела должен я сам, и я отдаю эту печать Арфарре-советнику.

Через полчаса Ванвейлена ввели в личный кабинет Арфарры, затянутый красными гобеленами, с рисунками, напоминающими окна в иной мир.

– Куда вы спешите? – осведомился советник.

– У нас корабль без хозяина, – ответил Ванвейлен, – я обещал товарищам вернуться до второй ночной стражи.

Арфарра поднял брови:

– Вы переночуете в замке, в соседних покоях, а завтра я дам вам охрану, и она проводит вас до корабля. Что же касается сегодняшней ночи – ночью никакая охрана не убережет вас от арбалетного шарика.

Арфарра помолчал и добавил:

– Когда вы сказали, что вопрос о том, кому отдать печать советника, должен решать не посторонний, а сам король – королю это пришлось по душе.

Ванвейлен чуть усмехнулся. А Арфарра поглядел на него и продолжал:

– Вы хорошо умеете говорить, однако только тогда, когда говорите то, что думаете. Вы бы с большим удовольствием сказали, что вопрос о печати должен решать не король, а народ.

Ванвейлен хлопнул глазами и сказал:

– Но нет…

– Когда лжете, не прикрывайте рта рукой.

Ванвейлен отдернул руку. А Арфарра помахал дарственной записью графа Ная и спросил:

– Что это за гадости рассказывал вам Най про меня?

– Он говорил, что два дня назад вы хотели арестовать меня и моих товарищей, но передумали, когда я застрелил эту глупую птицу.

Арфарра помолчал и сказал:

– Чтобы избежать дальнейших недоразумений между нами, я должен признать, что это правда.

Ванвейлен не ожидал другого ответа, однако вздохнул и спросил:

– Это из-за того, что я отправился в поход с Кукушонком?

– Так мне показалось наилучшим для общего блага.

Тут вошли монахи с подносами, и начали расставлять между собеседниками круглые и квадратные горшочки, с янтарной рыбой и с розоватым мясом, наструганным колечками и залитым скворчащим соусом, с зелеными травами и с красными яблоками, и со сластями, чья сладость пронзает душу.

Ванвейлен вдруг почувствовал жуткий голод, и без стеснения, как и подобает варвару, набросился на еду.

– Вы же ничего не едите, – вдруг сказал он Арфарре.

Королевский советник улыбнулся одними глазами:

– Я мало ем, – сказал он, – наверное, что-то с нервами. По этому поводу ходит слух, что королевский советник Арфарра боится, что его отравят, и держит у себя в покоях бамбуковый посох. Когда он хочет есть, он втыкает этот посох в землю, и нижнаяя половина посоха превращается в мясо змей, средняя – в мясо зверей, и верхняя – в мясо птиц, и он отрезает от посоха по кусочку и ест.

Ванвейлен невольно рассмеялся.

– А правда, что вы были наместником Иниссы?

– Да.

– И где хуже, – в Иниссе или здесь?

– Господин Ванвейлен, это удивительный вопрос. За такой вопрос половина наместников империи обрубила бы вам уши.

– Но вы принадлежите к другой половине.

Арфарра медленно пил из хрустальной, обсыпанной золотой пылью чашки коричневый отвар со склизкой пленкой, и золотые блестки от чашки отражались в его глазах. Он внимательно разглядывал своего молодого собеседника.

– И как вы стали наместником?

– Меня назначил наследник империи. Экзарх Харсома.

– А за что вас прогнали?

– За доклад.

– А о чем был доклад?

– Наследник Харсома – приемный сын государя. Сын чресел государя был сослан в монастырь восемь лет назад, за развратную жизнь и угнетение народа. Долгое время Харсома не имел при дворе соперников, но два года назад одна из наложниц государя очаровала его до того, что стала государыней Касией. Когда у государыни родился сын, она стала требовать от императора, чтобы ее годовалый сын был поставлен на место человека, который правит десятой частью земель империи и половиной ее денег. Молодая женщина не имела своих денег и не знала, как ей лучше сколотить свою партию. И вот она упросила государя построить новый дворец, и она раздала нужным ей людям подряды на строительство дворца. И они стали ее сторонниками, потому что от этого строительства они имели огромную выгоду и стали, вдобавок, соучастниками в ее преступлении.

– А вы?

– Я подал доклад о злоупотреблениях при строительстве. Этих людей сослали, и государыня вновь осталась без партии. А чтобы помириться с ней и доказать, что он к этому непричастен, Харсома подарил ей мою голову.

– А когда вы писали доклад, – вы думали о справедливости или о нуждах Харсомы?

– Побывав наместником Иниссы и советником короля, я отучился от слова «справедливость», господин Ванвейлен. Сухими руками пожар не тушат.

– А этот… первый государев сын… Из-за чего его сослали?

Глаза Арфарры сделались как у больного воробья.

– Господин Ванвейлен, мне неприятно рассказывать о тех событиях, так как я принимал в них участие на стороне экзарха Харсомы.

Ванвейлен помолчал.

– А экзарх Харсома – хороший правитель?

– Когда Харсома возглавил провинцию, матери варили старшего сына, чтобы накормить младшего, воды озер были заражены трупами… А сейчас провинция доставляет пятую часть доходов империи, занимая тридцатую часть ее территории.

– Разве только доходы делают страну счастливой?

– А что же?

– А что случится в провинции с человеком, который станет ругать экзарха?

– Вряд ли в Варнарайне найдутся люди, которые будут ругать экзарха. Он содержит десять тысяч шпионов, и эти шпионы рассказывают каждый день чудеса о Харсоме, и он выходит к простому народу и читает его жалобы. А когда какой-нибудь чиновник предаст его или обленится, он следит за этим чиновником, пока тот не совершит что-нибудь против народа, и карает его только за то, что было сделано против народа.