Сто полей - Латынина Юлия Леонидовна - Страница 45

Рядом, у столетних сосен и кипарисов, начиналось болотце. В болотце, меж ирисов и опавших сливовых лепестков, квакали лягушки, и из окон доносилась мелодия, такая тихая, что было ясно: играла сама Айлиль.

Марбод заслушался, а потом полез на сосну, стараясь не измять темно-лиловых цветов глицинии вокруг ее ствола.

Марбод глянул в освещенные окна, поблагодарив в душе советника Арфарру за цельные стекла вместо промасленной бумаги. Песню опавших лепестков пел маленький негодяй Неревен, а королевна слушала и играла расшитым поясом. Ах, как она была прекрасна! Брови – как летящие бабочки, и глаза как яхонты, и жемчужные подвески в ушах – как капли росы на лепестках айвы, и от красоты ее падали города и рушились царства.

Ибо знатный человек сжигает из-за дамы города и замки. А простолюдин – даже хижину сжечь поскупится.

Шло время. За окном стали играть в прятки. Марбод выждал, пока Айлиль досталась очередь водить, и бросил в золоченую щель камешек, обернутый бумагой. Айлиль, побледнев, стала вглядываться в темноту.

Марбод соскользнул с дерева и затаился в густых рододендронах. Айлиль все не было и не было. Марбод проверил, чтобы складки плаща не мешали дотянуться до меча.

Айлиль показалась на тропинке одна. Марбод спрятал меч, скинул плащ лучника и, взяв ее за руку, тихо увлек под дерево.

– Ах, сударь, – сказала Айлиль, – все уверены, что вы бежали.

– Ах, сударыня, – возразил Марбод, – я скроюсь куда угодно, чтобы вы могли без помех слушать, как поют маленькие послушники.

Айлиль нахмурилась. О ком он говорит? Об игрушке? Рабе?

– А я-то мечтал, – сказал Марбод, – надеть на луну пояс, послать брата с деревянным гусем.

С деревянным гусем ездили свататься.

Девушка заплакала.

– И все это из-за какого-то торговца, – сказала она. – Ну почему, почему вам понадобилась эта шутка с мангустой!

– Как почему? – удивился Марбод. – Потому, что я ненавижу Арфарру.

Девушка стояла перед ним, и губы ее были как коралл, и брови, как стрелы, пронзали сердце, и оно билось часто-часто. Марбод наклонился и стал ее целовать.

– Ах, нет, – сказала Айлиль. – Я боюсь Арфарры. Он чародей, и все видит и слышит, и язык у него мягкий, как кончик кисти.

Марбод усмехнулся про себя. Арфарра – не чародей, а архитектор. Сколько он понаделал ходов во дворце, в добавление к старым, оставшимся от империи.

– Слышите, как токуют глухари в Лисьих болотах? Им нет дела даже до охотников. Что мне за дело до Арфарры?

Королевна возразила:

– В будущем году Арфарра осушит Лисьи Болота, и не станет ни тетеревов, ни охотников.

Они молчали и слушали ночные шорохи.

– Неужели все из-за одного коня? – грустно сказала Айлиль.

Марбод, вздохнув, подумал о буланом Черном Псе. Конь был так красив, что сердце едва не разрывалось, и все кругом смеялись: король-де пожалел для Кукушонка коня по совету Арфарры.

– Что такое Арфарра? – пожал плечами Марбод. – Черный колдун. Черный – от слова «чернь». Он слаб – и хочет, чтобы слабые попирали сильных. Хочет, чтобы верность и равенство исчезли и чтобы должности во дворце занимали рабы, потому что рабы будут целиком от него зависеть.

Айлиль подумала о государыне Касии, простой крестьянке.

– Ах, сударь, – сказала она. – Вы напрасно презираете колдовство слабых. Женщинам иной раз больше видно, чем мужчинам. И проповедники Ятуна недаром говорят: «Слабые рушат города и наследуют царства».

Помолчала и с упреком добавила:

– Как же получилось, что вас победили в поединке?

Марбод, сжав зубы, показал обломок меча:

– Колдовство Арфарры. Так не рубят сталью сталь.

Девушка провела пальцем по оплавленному срезу и кивнула, хотя мало что понимала.

– Но он достойный противник, – шепнула она. – Мне сказали… – и осеклась. Она хотела повторить то, что говорил Неревен, но вспомнила, как теребила длинные волосы послушника – и замолкла. А вместо этого повторила рассказ эконома Шавии о сцене в покоях государыни Касии.

– Как там, должно быть, красиво, – шепнула, поцеловала и пропала меж деревьев.

Из заброшенной беседки на краю бывшего пруда Неревену было хорошо видно, как Марбод гладил Айлиль и мял ее платье, а о чем они говорили – слышно не было. «Жалко, – подумал Неревен, – что шакуников глаз есть, а шакуникова уха – нет».

Марбод завернулся в плащ королевского лучника, перемахнул через садовую стену, смешался с праздничной челядью и без помех прошел через замковые ворота. Никто даже не обратил внимания, что стрелы в колчане – с белым оперением, без положенной черной отметины.

Марбод шел Мертвым Городом, осторожно оглядываясь: но никто за ним не следил. Только раз мелькнула чья-то тень, слишком большая для перепелки и слишком маленькая для человека. Марбоду показалось, что то был призрак убитого им проповедника-ржаного королька. Он тихонько вытащил из колчана заговоренную стрелу, – но тень пропала.

Впрочем, вряд ли тень ржаного королька стала бы бродить в этих холмах. Вот уже триста лет, как короли хоронили под этими холмами головы побежденных противников, чтобы удача и счастье покойников перешли на землю победителей, и все эти высокопоставленные покойники, конечно, задали бы страшную трепку какому-то нищему проповеднику.

Марбод тихо крякнул. Из-за свежего кургана герцога Нахии выскользнул и присоединился к Марбоду человек в городском кафтане. Марбод провел весь вчерашний день в маленькой усадьбе у городских стен, принадлежавшей одному из мелких вассалов рода, пожилому Илькуну. Илькун хлопотал, не зная, как угодить господину.

Теперь Марбод и Илькун шагали по дороге меж живых могил, глядя на городские стены далеко внизу, освещенный залив, где качался корабль торговцев. Марбод вновь вспомнил о разрубленном Остролисте. У него померкло в глазах, и он ухватился за шитую ладанку на шее. В мешочке была пестрая колючая раковина – личный его бог. Раковину он не унаследовал, не получил в дар и не купил – просто нашел. Сидел в засаде на морском берегу и подобрал на счастье, заметив, что колючие завитки закручены не влево, а вправо. Засада была удачной – Марбод оставил себе красивого божка.

Спутник его заметил движение и сказал:

– Я так думаю, что меч погиб из-за колдовства советника, и что это не последний меч, который будет погублен его колдовством.

Марбод кивнул.

– А почему, господин, – спросил немного погодя вассал, – Даттам уезжает от Весеннего Совета?

А это, надо сказать, было очень странно. Путешествие во время золотого перемирия имело то сомнительное преимущество, что на караван никто не нападал. Недостаток же был в том, что караван сам не мог грабить. Впрочем, Даттам первым давно не нападал, зато довольно часто бывало так, что налетит шальной сеньор – и окажется связанным, у столба, на коленях. И, конечно, Даттам его простит и даже одарит, сделает своим вассалом.

Марбод засмеялся.

– Потому что он – шакал, как все торговцы. Хочет быть подальше от схватки и думает, что кто бы ни победил на Весеннем Совете – он получит свой кусок. А на самом деле, кто бы ни победил, – он получит коленом под зад.

– Господин, – сказал верный Илькун, указывая на далекий освещенный залив. – Ваш обидчик сейчас на своем корабле. Прикажите мне отомстить.

В маленьком доме у городских ворот хозяин хлопотал, уставляя стол лучшими блюдами.

– А где Лива? – спросил он служанку. Лива была дочерью Илькуна.

Служанка смутилась. Илькун вскочил и выбежал в соседнюю комнату.

– Никуда ты не пойдешь, – услышал Марбод через мгновение за перегородкой. – Господин в доме – женщина должна служить ему за столом и в комнатах.

Марбод отставил непочатую чашку и шагнул в соседнюю горницу. Девушка стояла перед отцом в дорожной одежде, с белым платком на голове. Марбод усмехнулся. Он еще утром, по преувеличенно простой одежде и неприятной скованности догадался, что она ходит слушать ржаных проповедников.