Промзона - Латынина Юлия Леонидовна - Страница 87

Вдобавок Извольского не было в стране. Швейцарские врачи делали Ларочке очередную операцию. Слава и Ирина улетели в Цюрих; рабочий день Дениса начинался в девять и оканчивался в пять утра. Остальное уходило на личную жизнь.

В номере было темно и пусто, и едва уловимо пахло Настей, – не ее духами, она ничем, кроме дезодорантов, не пользовалась, а ей самой, – тем неопределимым, но определяющим все ароматом, или скорее даже образом аромата, который и составляет основу влечения мужчины и женщины. Денис почти всегда по этому аромату чувствовал, как давно Настя ушла из комнаты; аромат был совсем свежий. Денис некоторое время стоял в темноте, растерянно сжимая в кармане пальто небольшую коробочку с длинными сверкающими сережками. Потом сел на кровать, чтобы раздеться, прилег на минуту – и заснул.

Проснулся Денис спустя полчаса, вспотев в неудобном уличном пальто и тяжелой обуви. Он не сразу вспомнил, где он и какая следующая встреча; вспомнив же, со вздохом скинул пальто и набрал настин мобильный. Тот был выключен. Денис зевнул, протер глаза и отправился искать Настю.

В зимнем саду на третьем этаже было темно: только горел огонь в камине, да на фоне черного пуленепробиваемого стекла вырисовывалась коротко стриженая женская головка.

– Майя Аркадьевна, – позвал Денис, – вы не видели Настю?

Майя не отозвалась. Денис включил свет. Майя сидела в кресле, а на коленях у нее свернулся пушистый котенок. Майя недовольно моргнула, Денис выключил свет и сел рядом.

– Джек подарил, – сказала Майя в полутьме, показывая на котенка. – Он сделал мне предложение.

Внук американского сенатора Джек Галлахер вел себя безупречно. Он провел полдня в больнице, и ушел оттуда с диагнозом сотрясение мозга средней тяжести и закрытый перелом правой руки. Это был диагноз, который привел бы любого знакомого Денису американца в состояние исступленного сутяжничества. Не то Галлахер. Между ним и Денисом состоялся очень тяжелый разговор, после которого Джек сказал, что не будет жаловаться в милицию. «Нам, как Ахтарскому металлургическому комбинату, было бы гораздо приятней, если бы вы подали заявление на Бельского», – сказал Денис. «А мне неприятно, что в этом заявлении будет фигурировать имя моей будущей жены», – отрезал американец.

– Я вам не рассказывала, что тогда было, ночью? – спросила Майя.

Денис промолчал.

– Степан бил Джека один. Совсем один, – сказала Майя. – Охрана стояла и не вмешивалась. А Джек ничего не мог поделать. А он ведь должен быть сильнее Степана.

С точки зрения Дениса, невелика была доблесть – матерому бандиту навешать по морде молодому сопернику, хотя бы и повыше и потяжелее. А что охрана не вмешивалась, так потому и не вмешивалась, что надобности не было.

– А потом я швырнула в Степана снимками, – сказала Майя, – которые вы мне прислали.

– Какие снимки?

– Степан с проститутками. Совсем недавние.

Денис помолчал.

– Майка, у меня нет технических возможностей снять Степана Бельского на пленку. Снимали те, кто развлекались рядом. Сказать тебе честно – мне совсем не хотелось, чтобы ты ссорилась со Степаном.

– Почему?

– Потому что я отвечаю за безопасность Славки. И пока ты была рядом с Бельским, он бы не стал стрелять в Славку. Даже по просьбе Цоя. Он бы сказал, что бизнес сначала, а женщина потом, но он бы не стал стрелять в Славку. И Цой это понимал. У него был ядерный чемоданчик, а применить его он не мог.

– Он не имел права, – сказал Майя, – он не имел права жить со мной, а спать с какими-то тварями. А меня он был готов убить за то, что я сижу с Джеком в ресторане.

В гостиной повисла тишина. Что Денис мог сказать? Что эта была часть культуры таких людей, как Бельский? Что для них это было естественно, это даже не было изменой? Любовницу – нет, любовницу Бельский бы себе никогда не завел, Денис в этом был уверен. А баня, день рождения… ну, это просто как чистить зубы.

Тот кодекс, по которому жили Бельский и Цой, да и он, Денис Черяга, слишком отличался от того, по которому жили американцы, интеллигенты и советские люди. По этому кодексу Бельским мог спать с проститутками, а Майя не могла поужинать с Джеком. И тут уж ничего не поделаешь. И вряд ли кто-нибудь из родственников Майи или партнеров Бельского заинтересован в том, чтобы помирить этих двоих, а сами они никогда не помирятся.

На столе зазвонил небрежно брошенный Денисом мобильник. Денис надеялся, что это перезванивает Извольский. В мобильнике играла далекая музыка, слышались какие-то голоса, и когда Денис понял, кто это, он быстро вышел в коридор.

Когда Денис закончил разговор и обернулся, позади него стояла Майя..

– Это он?

Денис промолчал.

– Это он?! Возьмите меня с собой!

– Майя, я конечно не могу взять тебя с собой, – сказал Денис.

Когда, спустя десять минут, Денис садился в машину, Майя внезапно сбежала к нему со ступенек.

– Денис, – сказала Майя, – скажите ему… скажите, что у него будет ребенок.

Охранник захлопнул дверцу автомобиля, и тот медленно тронулся вдоль занесенной снегом клумбы. Денис обернулся. Неясный силуэт Майи вырисовывался на фоне светящихся дверей из пуленепробиваемого стекла, и только тут Денис обратил внимание, что на Майе свободное платье, скрывающее талию.

Спустя десять минут машины Дениса промчались по спящей Успенке и выскочили на Можайское шоссе.

Денис пытался поспать перед встречей, но так и не смог – уж больно поганые мысли лезли в голову.

Конечно, предложение ехать в Кубинку, в час ночи, по безлюдному шоссе, да еще исходящее от Степана Бельского, отдавало близкой мертвечиной. Степан был разумный человек: но какой разумный человек не потеряет голову от того, что делают с его заводом?

Извольский уж на что цивилизованный олигарх, – и тот отдал Черяге не подлежащий двусмысленному толкованию приказ, а ведь Извольский не имел профессионального обыкновения разрешать конфликты снайперским выстрелом, и у Извольского отбирали не небо – мечту всей его жизни, а одного из поставщиков АМК…

«Мерс» Черяги мягко затормозил.

– Ждут, Денис Федорович, – сказал водитель.

На обочине шоссе, под столбиком с цифрой «72», скучали черный «Мерс» и «Лендкрузер». Ни одного человека снаружи не было.

Вслед за машиной Черяги тут же затормозил джип сопровождения, и из него мгновенно высыпали омоновцы с автоматами.

Двери «Мерса» и «Лендкрузера» отворились почти одновременно. Из «Крузера» выскочили ребята в черных кожаных куртках, из «Мерса» вышел Кирилл. Тут уж вылез и Черяга.

– А где Степан? – спросил Черяга.

– Езжай за нами, – ответил Кирилл.

Машины Бельского тронулись и вскоре, набрав скорость, свернули с Можайки. Дорога была узкой и заснеженной, ветви деревьев, груженые свежим снегом, едва не касались крыш автомобилей. Потом сосны пропали, мимо пошла стена военного городка, полуобвалившаяся и исчерченная надписями, со спиралью Бруно поверх.

Черяга ничего не понимал. Это были машины, на которых всегда ездил Степан – но без Степана. Значит, его нет в Москве? Значит, они едут его встречать? И он прилетит в Кубинку?

Черт возьми, но это военный аэродром! И прилететь туда Степан может только на одном – на военной машине, а военная машина может лететь только из одного места – из Черловска! Чего он надеется достичь этим представлением? Отменить вчерашний контракт? Но контракт не отменить, даже если Степан на подлете выпустит по машине Черяги все ракеты, которые можно подвесить под брюхом «Сапсана»! Это-то Степан должен понимать, конвейер не остановишь, – если Бельский возьмется за оружие, любой выстрел, который будет направлен в Черягу ли, в Извольского, разнесет на куски программу «МиГ-Еврофайтер»!

Бельский сам себе подставил подножку. Он залез в такую ситуацию, где стрелять – значило обречь себя на поражение, а других аргументов, кроме стрельбы, Степан Бельский, по сути, не знал.

КПП при аэродроме был тих и пустынен. Солдатик в теплой шинели долго объяснялся с Кириллом и водителем Черяги, потом, боязливо косясь, пропустил вереницу машин.