Колдуны и министры - Латынина Юлия Леонидовна - Страница 99

Через два дня государь кушал с Чареникой в беседке дыню, и вдруг пожаловался министру, что Арфарра совсем выжил из ума, лепетал третьего дни нивесть что, и, верно, знал, чем досадить Варназду, потому что тоска по Киссуру переела сердце государя: почему бы не послать вместо в него в армию другого человека?

– Я боюсь за него, – сказал, ломая руки, государь, – и притом мне без него одиноко.

Чареника стал прятать глаза и запинаться, и, наконец, с большой неохотой пробормотал, что, по его мнению, если уж так угодно государю, можно послать вместо Киссура чиновника по имени Астак.

Тут другой чиновник, случившийся в беседке, всегдашний друг Чареники, вдруг грубо закричал на Чаренику, чтобы тот не лгал в таких делах государю, упал на колени и произнес:

– Государь! Простите за грубость, но всем известно, что Киссур ждет лишь повода к мятежу! Если его отозвать из войска, он объявит, что его отзывают для казни, и взбунтуется! Ни в коем случае нельзя трогать Киссура: это-то и имел в виду Арфарра!

– Пошел прочь, болван! – закричал государь. – Арфарра имел в виду что-то другое.

Прошли еще четыре дня, и государь от тоски совсем заболел, ничего не ел и каждый день играл со щенком, который родился от Киссуровой суки. Надо сказать, это был пребезобразный щенок, – хвост яичком, широкое брюхо, короткие лапки и мордочка треугольная, как у выхухоли, – словом, все, что могло получиться от случайной связи волкодава с болонкой. Притом же щенок был то ли глух, то ли просто дурак.

На пятый день один из чиновников не выдержал и сказал государю:

– Государь! Нельзя видеть, как вы убиваетесь по этому негодяю! Меж тем всем известно, что Киссур вел переговоры с Ханалаем, пока им на помощь не пришли войска из Верхнего Варнарайна, и они оба договорились признать главенство тамошнего нового короля.

– Что за вздор, – возразил государь, – Киссур никогда не передаст командования другому!

– Дело в том, – возразил придворный, – что новый король Варнарайна – отец Киссура. Ходили слухи, что он погиб в верховьях Белой Реки: а он вернулся, и в тот же день, как он вернулся, его избрали королем.

А Чареника, поклонившись, произнес:

– Невозможно сказать, государь, – но эти двое сошлись на виду у всего войска и разговаривали. Притом у варваров такие обычаи, что сын не может сражаться против отца, и если он это сделает, то все войско ему изменит.

– Великий Вей, – вскричал Варназд, – разве можно заставлять человека драться против отца! Я отзову его и найду ему важнейшие дела в столице.

– Он не вернется, – возразил Чареника, – его уверили, что вы отзываете его для казни!

– Вздор, – сказал государь, – я напишу ему такое письмо, что он не сможет не вернуться.

Через четыре дня после вышеописанных событий Киссур отчитывал Ханадара Сушеного Финика под большим, с трех сторон огороженным навесом у канцелярской палатки. Солнце весело катилось в небе, меж резной листвы ближних кустов сверкали красные и белые ягоды. Под навесом стояло командирское кресло, и еще там было несколько шкур, клетка со священными мышами и лампадка перед клеткой.

Киссур Белый Кречет мало походил на первого министра империи: он был одет в кожаные доспехи с накладкой из серебра, и за спиной его в ножнах был двуручный меч с богатой рукоятью из булатной стали, усеянной драгоценными камнями, и так как эта рукоять торчала над его головой, то многим в его войске она напоминала железную корону Амаридов.

– Клянусь божьим зобом, – говорил Киссур, – этот человек сидит у твоего зятя третий день и не признается, кто он! Я говорю: «Как так», а они: «Да пытать некому!» Что за бардак!

В этот миг явился гонец и объявил, что у ворот лагеря стоят государевы посланцы.

Посланцы прошли под навес. Их было человек сорок, и вид у них был смущенный. Сущеный Финик как-то странно на них взглянул, поклонился и пропал. Киссур совершил перед чиновником по имени Астак, стоявшем впереди всех, восьмичленный поклон. Астак тоже отвесил восьмичленный поклон, и протянул Киссуру два запечатанных свитка.

– Вот государево письмо, – сказал он, – а вот государев указ, – передать командование и срочно быть в столице.

Киссур прочитал письмо и указ, поцеловал печать на указе и сказал Астаку:

– Я не могу передать вам командование.

– Вы хотите ослушаться государя?

– Здесь, увы, не регулярные войска. Мои командиры преданы мне лично. Если я покину их, войско рассыплется, а люди уйдут в стан наших врагов. Я служу государю и поэтому не выполню этого приказа.

– Так, – сказал Астак, – нынче много охотников служить государю так, как это им кажется правильным в собственных глазах. Ханалай служит государю, отец ваш служит государю, – уж не заодно ли с отцом служите вы государю?

Киссур поглядел на Астака. Чиновнику было лет сорок: он был нежен, хорош собою и жирен, с бородою, похожей на мешок. Он только что неплохо управился с восстанием близ Западных Озер: говорили, что при этом он сделал не все ошибки, которые можно было сделать, и конфисковал все имущество, какое можно было конфисковать.

– Убирайся, – сказал Киссур, – я не отдам тебе войска.

– Что ж, – сказал Астак, – я вынужден арестовать вас.

Однако это было легче сказать, чем сделать, потому что Киссур вытащил из-за спины двуручный меч, и заявил, что первый, кто к нему полезет, сегодня отправится спать в темную постель под зеленым одеялом, и охотников ложиться спать в такой ранний час не нашлось.

Стража при Астаке выхватила самострелы, но Киссур прыгнул за клетку со священными мышами, и Астак закричал, чтобы они не стреляли, а то попадут в мышь.

Астак стал увещевать Киссура и доказывать ему, что их тридцать человек на него одного, – но в этот миг вбежал чиновник с известием, что в лагере бунт, – и тут же под навес ворвались командиры Киссура во главе с Сушеным Фиником. Киссур отпихнул ближнего чиновника и спросил командиров:

– Вы чего раскудахтались?

Вперед выступил Сушеный Финик:

– Правда ли, что государь зовет тебя в столицу, чтобы казнить?

Господин Астак воздел руки и закричал, что государь полон величайшей любви к Киссуру. «Цыц», – сказал Сушеный Финик и для пущей верности сбил государева посланца с ног. Астак поднял голову и сказал, что смерть его будет на совести изменника. Тут кто-то взял толстый дротик, намотал на него волосы Астака и воткнул дротик в землю, чтобы эта выхухоль не поднимала головы. А Сушеный Финик продолжал:

– Государь прислал тебе письмо и приказ. Это скверный приказ, и все говорят, что и письмо не лучше. Прочти-ка нам его вслух.

Киссур побледнел, и один глаз у него от гнева выкатился наружу, а другой ушел глубоко внутрь. Он скорее бы дал изрубить себя на прокорм священным мышам, чем прочел это письмо вслух. Это письмо, действительно, совсем не походило на письмо государя к подданному, а скорее… Киссур ужаснулся при мысли, что подумают об этом письме грубые головы у солдатских костров… Это значит – опозорить имя государя! Тем более слухи такие в лагере уже ходили, и хотя все это была гнусная ложь, варвары, привыкшие к воинской любви, и гнусной-то ее не считали.

Киссур вытащил письмо государя, насадил его на кончик меча и сунул в плошку, горевшую перед клеткой со священными мышами: письмо выспыхнуло и стало гореть. Мыши заволновались. Когда письмо сгорело, Киссур опять спросил обступивших его командиров и воинов, которые уже слетелись к навесу, как мухи на гнилой арбуз:

– Чего вы хотите?

– Киссур, – сказал Ханадар Сушеный Финик, – когда ты отрубил моему королю голову в Барсучьем Логу, я и прочие знатные люди поняли, что это был неудачливый человек, и предложили тебе быть нашим королем. Ты сказал нам, что в империи королей не бывает, и мы признали себя вассалами государя. Однако теперь выходит, что в империи бывают и короли, и князья, и вообще черт знает что такое.

Киссур скрестил руки на рукояти меча, и выражение его лица было самое презрительное.