Колдуны и министры - Латынина Юлия Леонидовна - Страница 80

До сорока четырех Ханалай не умел ни читать, ни писать, однако, став наместником, принялся за эту науку. Он завел себе особого чиновника, с которым по утрам, перепачкав пальцы тушью, прилежно, по его собственному выражению, «валял ворон». Через год он вполне преуспел, однако по-прежнему требовал, чтобы чиновник читал ему документы вслух.

Ханалай предпочитал устные донесения, потому что потом всегда можно было сделать вид, будто не запомнил неприятной просьбы. На самом деле Ханалай запоминал прочитанное с первого раза, а незнакомые слова – со второго. И хотя речь его оставалась речью простолюдина, люди проницательные примечали, что прежняя невоспитанность овладевает Ханалем лишь при неприятных гостях.

Бывает, приедет такой гость, – Ханалай громко хохочет, берет его под руку, рвет для него мясо руками. Гость сидит как в воду опущенный, аппетит у его пропал. Ханалай сердится на малоежку, лично подносит рог, из которого пил сам, начинает петь пьяную песню. Глядишь, а гость уже отбыл в кустики, и не смеет потом показаться на глаза Ханалаю, и уезжает домой, так и не упомянув о своем деле.

Помимо еженедельных охот и забав, и невероятных попоек, на которых Ханалай единственный оставался трезвым и внимательно слушал пьяную болтовню, предпочитая этот способ осведомленности всем другим, – Ханалай вдруг пристрастился к игре в «сто полей». И это было совершенно удивительно, что человек, начавший играть в «сто полей» в сорок четыре года, обыгрывал чиновников с газельими глазами и пальчиками тонкими, как молодой бамбук.

Свен Бьернссон проходил Олений мост, когда его нагнали трое всадников:

– Пожалуйте с нами.

Яшмовый араван не очень удивился и пошел. Несмотря на то, что объявления о его аресте висели на каждом столбе, араван Фрасак после смерти Шаваша перестал гоняться за проповедником, и Бьернссон больше не опасался ничего.

Через час его привели в освещенный факелами двор наместника.

Когда Бьернссона ввели в беседку, господин наместник сидел в креслах, а десяток его гостей – ниже, на коврах и подушках. Ханалай встал, почтительно поклонился проповеднику и подвел его за руку к накрытому столу: кресла наместника остались пусты, только громовая птица таращилась с подголовника.

– Большая честь для меня, – сказал Ханалай, – приветствовать вас в своих покоях. Поистине, ничье слово не значит столько для народа Харайна, как ваше слово.

Бьернссону эти комплименты не очень-то понравились.

– Я, – сказал Ханалай, – человек неученый, о чем тут толковать. Рубить умею, а ведать душами или гражданскими делами – увы!

Кто-то почтительно возразил сбоку:

– Люди выдающихся достоинств не нуждаются в образовании, как самородное золото не нуждается в плавильном котле: лишь презренные металлы, медь и железо, нуждаются в дроблении и переплавке…

– Цыц, – сказал Ханалай, – не пори чепухи! – и продолжил, обращаясь к яшмовому аравану:

– Святой отец! Прошу у вас совета. Я, конечно, недостоин и неучен, но предан государю. Как только я услышал, что в столице бунт, я собрал войско и выступил на помощь государю. По счастию, бунт был подавлен, и в дороге меня встретил гонец с изъявлением благодарности и просьбой оставаться на месте. А вот теперь мне прислали из столицы письмо.

И Ханалай протянул проповеднику письмо, вернее, расшифровку оного, выполненную отменным секретарским почерком. «Господин наместник! Новый первый министр, Киссур Белый Кречет, сказал о вас: „Это ставленник негодяя Нана! Он повел войска к столице, чтобы помочь бунтовщикам“. А его помощник Арфарра заявил: „Государь! Не выказывайте ему недоверия! Осыпьте наместника дарами, но под любым предлогом вызовите в столицу без охраны!“

Кто-то положил руку на плечо Бьернссона: Бьернссон повернул голову и узнал господина Айцара, первого харайнского богача, который еще два года назад затевал отложиться от империи.

– Колдуны, – сказал Айцар, – помутили разум государя. Первый министр арестован, вместо него какой-то Киссур. Честные люди в недоумении, основы государства поколеблены: только ваши молитвы развеют чары!

– А еще, – вставил Ханалай, – в столице объявился самозванец, именующий себя араваном Арфаррой. Он пользуется полным доверием государя. Долг всех честных людей – открыть государю глаза!

Проповедник поднял глаза. Ханалай сидел перед ним, грузный, взъерошенный. «Черт возьми, – с тоской подумал Бьернссон, – они хотят, чтоб я вместе с ними возглавил восстание против империи. А если я откажусь… Да, ведь кто бы ни был этот Арфарра в столице, он не потерпит никакого бродячего двойника…»

– Я, ничтожный отшельник, – сказал Бьернссон, – всю жизнь проповедовал, что с помощью оружия нельзя победить то зло, которое в тебе, и восстановить справедливость, – неужели мне поверят, если я стану говорить обратное?

Наместник Ханалай извинился и умолк. Бьернссон посидел еще немного и попросил отпустить его.

– Куда же вы пойдете через ночь? – сказал Ханалай. – Переночуйте у меня, а утром я провожу вас с честью.

Бьернссону отвели уютную комнату с тихо потрескивающей жаровней и комариной сеткой над кроватью, – но Свен Бьернссон не намеревался ждать утреннего разговора с наместником. Убедившись, что его оставили одного, пророк стянул веревочку на котомке, выкарабкался через окно и побежал к левому углу сада, туда, где плети винограда должны были выдернуть из старой стены увенчивавшие ее каменные шипы. Подпрыгнул, ухватился за край, перекувырнулся вниз – и пропал у лесной кромки.

Давешний крестьянин, уже без ослика, – ослика отобрали Ханалаевы слуги, в отместку за сказанную о них гадость, – лежавший в канаве за воротами усадьбы, приподнял голову и тихонько последовал за пророком.

Когда оба бедняка растаяли в ночи, в дальнем конце аллеи появились двое людей. Один из них нес на палке небольшой фонарь в виде цветка орхидеи. Другой был наместник Ханалай.

– Видите, – сказал спутник Ханалая, поднеся палку с фонарем к следам Бьернссона, отпечатавшимся на жирной и черной клумбе – никакой он кошкой не оборачивался: перелез через ограду, и притом как мешок перелез.

Ханалай долго рассматривал следы.

– Да, – сказал он, – а жалко. Подумаешь, кошечка! Это всякий сумеет избежать ареста, обернувшись кошечкой! А вот сделать так, чтобы такой человек, как Шаваш, не мог арестовать тебя в твоем собственном виде – это да!

Заночевал Бьернссон у чулочника Аши в Теплой Слободе, той, что близ Восточных ворот, – это был человек верный и покладистый, и когда-то яшмовый араван вылечил у него дочку. Бьернссон забился в пахучую солому на сеновале, и тут же заснул.

Араван Фрасак любовался ночными мотыльками, слетающимися к высоким свечам на алтаре, когда дверь беседки внезапно раскрылась, и в ней показался грязный и оборванный крестьянин, – тот самый, который утром попался на глаза Ханалаю.

– Это что такое? – возмутился араван.

Крестьянин, не отвечая, подошел к алтарю, на котором, в серебряной миске, в чистейшей воде, привезенной из горных ущелий Иниссы, плавали сосновые ветки, сунул грязные лапы в миску и принялся тереть оными рожу. У аравана от негодования отнялся язык. А крестьянин содрал с себя лицо, словно кожуру с апельсина, и на Фрасака глянуло, к его ужасу, хорошо знакомое лицо покойного инспектора Шаваша.

– Позвольте, как же это, – лихорадочно залепетал Фрасак.

Ум его лихорадочно бился: арестовать? Или нет, погодите, у этого же человека были огромные взятки, Фрасак сам подносил яшмовый ларец, и если он может откупиться…

А покойник, как был, в вонючем своем платье, уселся в обитое бархатом кресло и сказал:

– Господин араван! Наместник Ханалай затевает восстание.

Фрасак глядел на Шаваша с изумлением.

– Но, постойте, – пролепетал он… – Вам, как человеку Нана… – и запнулся.