Колдуны и министры - Латынина Юлия Леонидовна - Страница 117

– Убирайтесь, – приказал Киссур монахам.

Те заторопились прочь.

Киссур и его люди въехали на конях на монастырские стены, и увидели, что место выбрано правильно: отсюда открывался удивительно красивый вид на пологие холмы и речные берега, поросшие ивняком в укромных местах, и со стен храма можно было отлично стрелять по мосту.

Киссур спешился и вонзил меч в шею своему коню. Люди его сделали то же, потому что никто из них не имел охоты добираться до того мира пешком.

Потом Киссур убил свою собаку.

Преследователи, подскакавшие к другому концу моста, увидев это, заволновались, потому что было ясно, что немногие из тех, кто проскачут по этому мосту к храму, смогут проскакать в другую сторону.

Киссур выпрямился на стене во весь рост. В этот день на нем был красный лаковый панцирь и боевой кафтан, украшенный переплетенными пастями и хвостами. Вызолоченный заклинаниями лук вспыхнул в его руке, и рукоять меча за его спиной ощетинилась драконовой пастью, а по лезвию этого меча пролегла дорога в иной мир. Киссур упер лук в расщелину меж камнями стены, сдвинул шлем, чтобы удобней было целиться, достал из колчана стрелу с длинным наконечником и восемью белыми фазаньими перьями, и закричал через реку:

– Я, Киссур Белый Кречет, сын своего государя и человека по имени Марбод Белый Кречет, первый министр страны Великого Света, потомок ее государей и потомок королей Горного Варнарайна, клянусь, что не уйду из этого храма ни по земле, ни по воде, ни под водой! Я клянусь, что для того, кто первым перейдет этот мост, этот мост станет последним мостом в его жизни, и что вам придется пережевывать меня медленно, как поминального кабана, а у того, кто захочет съесть меня быстро, застрянет в горле вот эта кость!

С этими словами Киссур пустил стрелу с длинным наконечником и восемью белыми фазаньими перьями: та перелетела реку и вошла в шею одному из сотников покойного Шадамура Росянки. От этой кости он подавился, слетел с коня и умер, а люди вокруг заплясали в восторге от такого выстрела, а пасти и морды богов на их доспехах завыли и завизжали. Потом они схватили луки и стали пускать стрелы с огненными наконечниками, надеясь поджечь храм, но куда там! Таких сильных стрелков у них не было, и стрелы их падали на холм или в реку.

К берегу стекалось все больше и больше войск. Некоторые командиры вели свои отряды в атаку, и скоро мертвецы свисали с моста, как лапша с шумовки.

Мятежники остановились и стали поджидать новых войск. Солнце стало потихоньку опускаться в воду: в этот день мятежникам так и не удалось взять храм.

Арфарра открыл глаза и увидел, что лежит в белой квадратной комнате под белой простыней. Потолок светился, как луна в тумане, стены были неестественно-белые, как прикопанная спаржа. На стенах и на столе было много ларцов со стеклянными экранами. Ларцы пахли довольно неприятно. Арфарра лежал на спине: от рук его шли разноцветные стебли к стеклянным ларцам. В одной из реторт, похожей на большие песочные часы, что-то ходило вверх-вниз, как сердце. Арфарра не был уверен, что его собственное сердце бьется. «Вот на этот раз я действительно умер и воскрес», – слабо подумал он.

Стена растворилась, вошел молодой человек в белых ноговицах и белом же передничке.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он на кособоком вейском.

– Я хочу видеть Клайда Ванвейлена, – сказал Арфарра.

Молодой человек растопырил глаза и убрался. Прошла минута, другая. Арфарра закрыл глаза. Послышались шаги. Арфарра открыл глаза: над ним действительно стоял Ванвейлен.

– Здравствуйте, советник, – сказал он.

Арфарра хотел ответить, но поперхнулся и закрыл глаза. Он был готов к чудесам и странным обычаям, но он не был готов к тому, что человек, стоявший перед ним, выглядел так, как чиновник империи выглядит в сорок, и как крестьянин выглядит в тридцать. «Ванвейлен, – подумал Арфарра, – конечно, лет на десять младше меня. Все равно – ему больше пятидесяти… Великий Вей, – это говорит о них столько…»

– Здравствуйте, Клайд, – овладев собой, ответил Арфарра.

Старик опять прикрыл веки, – ужасно раздражал неживой свет с потолка. Ванвейлен пододвинул стул и сел рядом. Из-под белой накидки, наброшенной на его плечи, виднелись коричневые штаны и гладкая куртка без пуговиц. На левом запястье был стальной браслет с квадратным экраном. От него пахло, как от грядки с искусственными нарциссами. Молодой человек, явно из лекарей, чуть поодаль возился со своими ящичками. Арфарра подмигнул и сказал ему, кивнув на ящички, по которым бегали цветные кривые:

– Скучно я выгляжу изнутри, а?

– Я хочу… – начал Ванвейлен.

– Я хочу, – перебил его Арфарра, – спросить – собирается ли ваше правительство помогать нам или нет?

Ванвейлен поперхнулся.

– Видите ли, – сказал он осторожно, – это не так просто. Это значит – вмешаться в дела другого государсва. Это значит…

– Это значит, – перебил Арфарра, – что вы – демократия. Вмешательство стоит денег, а деньги идут из карманов простых граждан. Простые граждане хотят, чтобы эти деньги были употреблены с пользой на их угощение, развлечение и процветание. Простые граждане не хотят, чтобы их деньги пошли каким-то варварам в далекой стране. Простые граждане не хотят, чтобы их дети подвергались опасности, наводя на деньги, отнятые у родителей, порядок у дикарей. Простые граждане забаллотируют любое правительство, которое осмелится предложить подобное. Поэтому правительству выгоднее назвать помощь другой стране «вмешательством во внутренние дела другого государства» и намазать побольше варенья на хлеб голосующих граждан. Так?

Ванвейлен откинулся на спинку стула. Молодой человек возившийся в глубине комнатки, от изумления уронил на пол стеклянную трубочку, зачарованно потянулся и выкинул ее в корзинку для мусора.

– Так что же, – спросил Арфарра, – пошлет ваше правительство сюда войска или нет?

– Нет, – сказал Ванвейлен.

– Тогда, – спокойно сказал Арфарра, – не стоило вам снимать меня с тех ворот.

Врач, всплеснув руками, с возмущением ткнул в один из ларчиков, который вдруг заорал, пронзительно и гнусно, и затявкал на Ванвейлена на птичьем языке.

– Ну разумеется, – ответил Ванвейлен по-вейски. – Если б после двадцатипятилетней разлуки мы говорили б о достоинствах инисских вышивок, советник волновался б не в пример меньше.

– Всему виною, – улыбаясь, проговорил Арфарра, – мое собственное неразумие. Я как старый ребенок, – нет-нет да и размечтаюсь о рае. Разве трудно мне было сообразить, что господин Ванвейлен опять, как и четверть века назад – не чиновник, а частное лицо?

– Я не просто частное лицо, – сказал Ванвейлен. – Я владелец крупнейшей корпорации, и, поверьте, моя компания имеет годовой доход больший, нежели страна, в которой она зарегистрирована. Я занимаюсь космической техникой, приборостроением и оружием. Нефтью – на новых планетах… Вы правы – ни одна страна не будет помогать вам по-настоящему. В лучшем случае пришлют любопытных корреспондентов и тысячу банок тушенки, которые были б прекрасным поводом для драки, если б кто-нибудь на Вее еще нуждался в поводе для драки… Я – готов помочь.

– Почему? – спросил Арфарра.

– Четверть века назад, – сказал Ванвейлен, – я был человеком без гроша в кармане. Вы меня кое-чему научили. Долг платежом красен.

Арффарра молчал. Четверть века назад он бы непременно сказал, что такие вещи, которым он мог научить Ванвейлена, можно делать только для выгоды государства; а сделанные для личной выгоды, они называются преступлениями. Теперь он этого не сказал, а чуть вздохнул и ответил:

– Вы лжете. Вы не отдаете долг милосердия. Вы вкладываете капитал.

– Конечно, – сказал Ванвейлен. – Милосердные люди огранизовывают комиссии и комитеты. Милосердные люди суют нищему в руку миску с супом. Им главное – утвердить собственное благородство с помощью этого супа, а что будет с нищим через неделю, им все равно. Им даже хочется, чтобы он остался нищим и чтобы можно было второй раз самоутвердится за счет нищего, подав ему миску супа. А немилосердные люди создают компании. Они вкладывают капитал, – и они расшибутся, чтобы этот нищий встал на ноги и возместил им затраты.