Джаханнам, или До встречи в Аду - Латынина Юлия Леонидовна - Страница 126

А потом была задача, поставленная Плотниковым: государство, в лице ФСБ, а еще конкретней – в лице двух достойных офицеров, Плотникова и Рыдника, должно восстановить контроль над ключевыми отраслями краевой промышленности. Начиная, например, с Кесаревского НПЗ. Ты, Савка, вычистил оттуда чехов? Молодец. Теперь сделай так, чтобы хозяева НПЗ были обязаны тебе по гроб жизни. Чтобы мы были хозяевами этих хозяев. Что, Данила Милетич никогда не согласится иметь над собой хозяина? Тем хуже для Милетича. Милетич должен уйти. Ты использовал Милетича против чеченцев, чтобы очистить НПЗ? Прекрасно, теперь ты можешь использовать чеченцев против Милетича. У тебя же ведь сохранились контакты? Ты же меняешь заложников?

Что же было плохого в том, чтобы отнять завод у бесчестных коммерсантов и вернуть его государству посредством той самой спецоперации, искусством разрабатывать и проводить которые так гордился Рыдник. Спецоперации – государственного инструмента, намного более эффективного и дешевого, чем война.

Осколок разбитого зеркала стал запотевать от дыхания генерала, и тот внезапно понял, что в кабинете очень холодно. Городские котельные топили на треть мощности, а тут еще кто-то курил и открыл окно. Кажется, сам Рыдник и курил.

Генерал бросил осколок и закрыл форточку, а потом жадно затянулся сигаретой.

Он помнил, как мучительно раздумывал тогда, ехать или не ехать на обмен. Как он, притворяясь контуженным, хотел вскочить и крикнуть по рации, чтобы группа возвращалась назад.

До сих пор в глубине души Савелий Рыдник был убежден, что Халид напал на колонну до, а не после обмена только потому, что был не уверен в своих русских партнерах. И не зря. Рыдник тянул до последнего момента. Он знал, что еще в восемь тридцать у него есть время вскочить, броситься к рации и дать отбой… А оказалось, что этого времени уже не было.

А потом… это была первая операция, на которой Рыдник получил не просто деньги, а огромные деньги. Деньги были хуже водки, от водки можно было пойти и закодироваться, а закодироваться от денег было нельзя. Он не отбирал, он не крал, он не грабил, он ведь был не бандит, а представитель государства, а те, кто платил – они ведь были воры, коммерсанты, и государство в лице Рыдника просто получало свою долю. Чем больше становилось денег, тем больше вокруг становилось дорогих вещей – машин, женщин, роскошных особняков, и это было приятно. Хорошо было видеть, что не только эти жлобы и воры живут роскошной жизнью, что государство в лице Савелия Рыдника все равно будет покруче их, и наконец благо государства, которому Рыдник клялся служить, потеряло свое значение, растеклось и полностью совместилось своим значением со словами «благосостояние Савелия Рыдника».

Рыдник подошел к окну, чтобы посмотреть на город, но окно было забито фанерой. Можно было честно признать: он начал с того, что вышибал зубы чеченцам, защищая русских коммерсантов. Он кончил тем, что сам вел себя как чеченец. Только чеченцы унижали и шантажировали чужой народ, а он – свой.

Корреспондент четвертого канала центрального телевидения Владислав Максимов стоял и мерз перед камерой в семистах метрах от заводской площади, там, где линия оцепления рассекала Пригородное шоссе.

Прямое включение с места событий было назначено на девять часов пять минут – по Кесареву. В Москве это было время двенадцатичасовых новостей, и хотя спецвыпуски по случаю кесаревских событий выходили каждый час, двенадцатичасовой был по традиции самым длинным.

Максимов торчал в Кесареве три дня, и его канал уже четырежды получил взбучку. Первый раз за то, что Максимов упорно называл в своих репортажах захватчиков завода «чеченскими», а не «международными» террористами; второй раз за то, что Максимов очень скептически отнесся к пресс-релизу ФСБ, утверждавшему, что зафиксированы переговоры террористов по-арабски с их нанимателями в Саудовской Аравии.

Третий раз взбучка последовала за то, что Максимов в кратчайшие сроки разыскал и представил детали кесаревской биографии Халида Хасаева, особенно упирая на его старые связи среди местной правоохранительной элиты. И уж четвертая взбучка была взбучка так взбучка: за то, что Максимов, на свой страх и риск пробравшись за линию оцепления, снял взрыв здания и назвал потом происшедшее «неудачным штурмом».

После этого начальник отдела связи с общественностью местного УФСБ, отличавшийся от попугая только тем, что попугай умеет говорить, вызвал Максимова на ковер и объяснил ему, что об интервью с начальником штаба Савелием Рыдником (о котором Максимов просил третий день) не может быть и речи.

– В поисках дурно пахнущих сенсаций вы облили грязью российские спецслужбы, – сказал начальник ЦОСа, – и весь российский народ. Думаю, что вас уволят.

Максимов тоже так думал. Но он надеялся, что это будет уже после штурма.

Спецвыпуски новостей на четвертом канале шли каждый час, и каждый час означал прямое включение. Желающих говорить по сути дела становилось все меньше, желающих говорить о доблести спецслужб – все больше, и Максимов со вздохом пускал этих людей в эфир, лишь бы не быть вынужденным говорить все, что они говорят, самому.

На этот раз Максимов добыл для эфира вице-губернатора Бородовиченко, – пухловатого молодого человека, выбритого и пахшего одеколоном. Было очень жалко, что запах одеколона не передается по телевизору. Бородовиченко маялся перед телекамерой, переступая с ноги на ногу на глубоком снегу, яркий свет приборов делал его лицо более мужественным, и тонущая в темноте линия оцепления со вздернутой пушкой танка придавала Бородовиченке особенно нелепый вид.

– Скоро? – спросил Бородовиченко.

– Полторы минуты, – ответил Максимов.

Выпуск, шедший одновременно на все регионы России, уже начался. Сигнал с тарелки передавался в студию с заметной задержкой, и поэтому разговор должна была вести не ведущая выпуска, а сам Максимов. Он с тоской предчувствовал две минуты эфира с вице-губернатором.

За машиной с «тарелкой» вспыхнул свет фар, около оцепления затормозили военные джипы, и из первого выскочил высокий поджарый человек безо всяких знаков различия на белом с серым камуфляже.

Журналист внезапно шагнул к нему.

– Майор Яковенко? Я Максимов, четвертый канал. Может быть, вы дадите нам…

Яковенко оглянулся, и Максимов отступил назад. Он не должен был знать, но он знал, что именно этот человек со вчерашнего дня командует сводным отрядом спецназа ФСБ. И вот теперь у этого человека были глаза как у трупа.

– Я не девка, чтобы давать, – отрезал майор.

– Внимание, – сказал голос в наушниках Максимова.

– Внимание, прямое включение через минуту, – повторил Максимов для Бородовиченко.

– Я дам вам интервью, – раздался за спиной корреспондента спокойный голос.

Максимов обернулся и увидел, к своему изумлению, начальника штаба Рыдника. Тот только что вылез из одной из подъехавших машин.

Максимов еще не успел ответить, а вице-губернатора как ветром сдуло из-под камеры. А через несколько секунд и отвечать было поздно, Москва включилась, камера заработала, и Максимов уже стоял с микрофоном, а справа от него, покамест не попадая в кадр, стоял Рыдник, и подбежавшая гримерша отчаянно махала по его лицу пуховкой. Внутри Максимова сработал автопилот.

Теперь Максимов знал, что его точно уволят. Но он также знал, что не сможет глядеть по утрам в зеркало, если не задаст тех вопросов, которые хочет задать.

– Я нахожусь в городе Кесареве, к которому в эти дни приковано внимание всего мира, – сказал журналист, – и рядом со мной – человек, от которого и зависит судьба города. Начальник штаба и глава УФСБ по краю Савелий Рыдник. Человек, который обычно отказывался от интервью.

Камера отъехала, гримерша нырнула в сторону, и Рыдник на экране встал бок о бок с корреспондентом.

– Савелий Михайлович, – спросил корреспондент, – как получилось, что террористы проникли в город в таком количестве?