Шань - ван Ластбадер Эрик - Страница 121

—Я думал, нас хорошо подготовили по... всем возможным вариантам. Но теперь — теперь я думаю, что даже они не знали, что будет с нами, если нас поймают.

С юго-востока донесся приглушенный грохот. Дождь приближался. Чжилинь взглянул вверх на небо над черепичной крышей. Там не было никакого света, кроме тусклого отсвета от огней спящего города. Он подумал о бриллиантовой сине-белой дуге от штыря, о запахе жареной плоти, плоти Росса Дэвиса, и порадовался тому, что сделал.

— Не знаю, — сказал Дэвис, когда первые капли дождя упали на крышу виллы, — как я попал сюда. Это так далеко от Вирджинии. Далеко от дома. — Он положил голову на согнутые колени. — Мне кажется, будто я на другой планете, и мне кажется... кажется, что это хуже всего — умирать так далеко от родных мест.

— Ты не умрешь, — отозвался Чжилинь, слегка подвинувшись, чтобы усилившийся дождь не намочил его. Он вспомнил их сумасшедшую поездку по Жикьюнь Шаню. Он вытащил сигарету, зажег ее и вставил в рот Дэвису.

Хорошо, —подумал Чжилинь, — что его родители не видят своего сына в таком состоянии.

—Я боюсь, — сказал Дэвис, не сделав ни единой затяжки. — Я боюсь умереть. Если бы не это, я попытался бы убить себя в камере в промежутке между допросами. Это смертельный ужас. Что будет со мной после? Буду ли я пребывать в пустоте? Буду ли чувствовать холод? Будет ли там вообще что-нибудь?

— Я буддист, — промолвил Чжилинь. — Нет ни рая, ни ада.

Странно дернувшись, Дэвис повернул голову.

— Тогда что?

— Начало, — ответил Чжилинь. — Жизнь — наша жизнь — лишь начало космического путешествия. И кто может сказать, где оно закончится? За жизнь надо бороться. Каждую секунду. А смерти бояться не надо, мой друг.

Он протянул руку, вынул дрожащую сигарету из губ Дэвиса и неглубоко затянулся. Потом выпустил дым и вернул сигарету Дэвису.

Тот посмотрел на него.

— Я так далеко от дома.

— Забудь об Америке, — сказал Чжилинь. — Сейчас твой дом — Китай.

Дэвис, откинув голову назад, сделал глубокую затяжку.

Откуда-то из-за колодца раздался резкий звук, и Чжилинь вскочил. Шатающаяся фигура приближалась к вилле. Чжилинь сделал шаг вперед — дождь хлестал по его спине, — затем еще и еще, пока не оказался у закрытого колодца.

— Сеньлинь!

Она бросилась в его объятия.

— Ага, любовники!

Чжилинь прекрасно знал этот голос. Хуайшань Хан. Он появился из глубины небольшой рощицы: охотник догонял добычу.

— Верный Чу позвонил мне, едва вы уехали, — говорил Хуайшань Хан, приближаясь к ним. — Он очень прозорливый человек, Чу тон ши. И подозрительный. Я велел вас держать под наблюдением до моего прихода, — он улыбнулся, но лицо его было невеселым. — И вот я здесь.

Чжилинь посмотрел на Сеньлинь, которая, не в силах контролировать себя, дрожала у него на груди. Было очень темно, а из-за дождя и вовсе ничего нельзя было различить. Раскат грома, похожий на хлопок, темнота и затем вспышка зловещего света выхватила из темноты ее избитое, в синяках лицо.

— Сеньлинь, что...

— Я говорила тебе, что он знает, — она всхлипнула. — Это мое наказание. Он бил меня только по лицу. Наверное, какие-то кости сломаны. Он именно этого хотел. “Все должны знать о твоем позоре! — кричал он, когда бил меня. — До конца жизни тебя будут узнавать по твоему проступку!”

Чжилинь, не в силах вымолвить ни слова, прижал ее к себе. Он целовал ее лицо, пока она тихонько плакала.

— За что? — спросил он через некоторое время. — За что?

— Не только за мою измену, — ответила Сеньлинь. — Но и потому, что я жду ребенка. Твоего ребенка.

Ошеломленный Чжилинь отстраненно наблюдал за тем, как Хуайшань Хан схватил Сеньлинь за руку.

— Отпусти ее, предатель! — глаза его сверкнули. Они были мутными и плоскими, как глаза большинства идеологов.

Как-нибудь Чжилинь поспорил бы о том, почему Хуайшань Хан перешел к коммунистам. Ведь именно это заставило его перейти в другой лагерь, не так ли? Нет, нет.Теперь Чжилинь видел, каким хитроумным оппортунистом был тот. Переход от националистов к коммунистам прекрасно послужил Хуайшань Хану, а это было единственным, что волновало его. По той же самой причине он втянулся в опиумные дела. Деньги и растущая власть — вот составные части идеологии Хуайшань Хана.

Хуайшань Хан приставил лезвие ножа к сонной артерии на шее Сеньлинь.

— Отпусти, если не хочешь видеть ее мертвой. Чжилинь снял свою руку с Сеньлинь. Видя облегчение, появившееся в глазах Хуайшань Хана, он согнулся пополам и ударил в живот Хуайшань Хана, отбрасывая его назад.

Хуайшань Хан издал хрюкающий звук, когда его позвоночник ударился о край железной крыши, закрывавшей колодец. Нож выпал из его ослабевших пальцев.

Чжилинь сложил руки вместе и ударил Хана в грудь так, что тот согнулся пополам от боли. Тут же приподнял его — долго сдерживаемый гнев превратился в клокочущую ярость — и швырнул что есть силы.

Хуайшань Хан грохнулся на середину железной крышки. Проржавевшая крышка проломилась. Хуайшань Хан закричал и, в отчаянии протянув руки, опять ухватился за Сеньлинь, увлекая ее с собой вниз.

С воплями Чжилинь полез на колодец, обдирая кожу с коленей и голеней. Он ничего не видел, только чувствовал руку, пальцы, цеплявшиеся за него. Из последних сил он удерживал эту руку, ставшую скользкой от пота и зловонных испарений.

Чья эта рука? Хуайшань Хана или Сеньлинь?В темноте он ничего не видел.

И тут глубины освещенного лунным светом океана открылись ему, и он оказался в да-хэйи услышал зов.

Я уничтожу его.Он чувствовал голос. Я должна его уничтожить. Отпусти!.. Отпусти!..

—Нет! — беззвучно закричал он. — Нет!

Другого пути нет. Он убьет меня.

Но Чжилинь по-прежнему удерживал руку.

— Нет!

Я не дам ему убить и тебя. Прошу тебя, отпусти.

—Сеньлинь!

Звезды танцуют в неверном свете в глубине океана.

— Я могу спасти тебя!

И он устремился вперед не телом и даже не сознанием, а всем своим кц, своим необыкновенным ки.Он нашел ее и схватил ту ее сущность, с которой он сливался столько раз.

И слился с ней еще один, последний раз.

— Сеньлинь!..

Это единственный путь...

И рука ее выскользнула.

Время перестало существовать для него. Несколько минут — или лет — спустя он слез с разрушенного колодца. Под навесом, с которого стекала вода, спал Росс Дэвис. Чжилинь тоже забрался туда. Здесь не было ни холода, ни сырости, ни абсолютной темноты. Он обнял руками колени и содрогнулся. И только тут он почувствовал тошнотворный запах горького миндаля. А повернув голову, увидел оскаленные зубы и разбитые, неестественно синего цвета, бездыханные губы своего друга.

Книга четвертая

Бытие

Вивартасиддха

Весна — лето. Время настоящее

Майами — Москва — Гонконг — Шань — Вашингтон

— Он испарился.

— Что?

— Испарился, дружище. Или слинял, если тебе так больше нравится. Мы упустили этого козла.

— Беннетта?

Мартин Хуанито Гато де Роза наклонил голову и, прищурившись, посмотрел на Симбала.

— Я думал, что выкачал всю воду из твоих легких. Но, может, я ошибся?

— Ну да! Если ты еще немного подышишь мне в рот, я захочу тебя, — ответил Тони.

Холод и мрак окружали их. По правде сказать, Симбалу в его жизни еще не приходилось так мерзнуть. Впрочем, ему следовало благодарить Бога за этот холод. В противном случае он, не придя в себя, пошел бы камнем ко дну и Кубинец ни за что не отыскал бы его без акваланга. Симбал поежился.

Глаза Кубинца затуманились.

— Что за невезение, черт побери. Столько трудов — и все коту под хвост. — Он сидел, завернувшись в серое одеяло, на котором черными трафаретными буквами была выведена надпись “Полиция Майами”. Ему пришлось предъявить свое служебное удостоверение полиции, прибывшей на место происшествия в результате сердитого звонка какого-то местного жителя, которого разбудили звуки выстрелов. Узнав, с кем они имеют дело, блюстители порядка ограничились беглым опросом и под вой сирен умчались на место настоящего несчастья — пожара в одном из отелей в центре города. Пока они беседовали с Кубинцем, прибывшие с ними врачи, возились с Симбалом, получившим несколько травм и повреждений. Они хотели забрать его в больницу и там провести более тщательное обследование, но он отказался.