Цзян - ван Ластбадер Эрик - Страница 125

— Только если этого времени вам хватит, чтобы положить конец войне за склады, — ответил Верзила Сун с улыбкой. — Все в ваших руках, почтенный Мэрок.

Джейк что-то хотел сказать, но не успел. Дверь распахнулась настежь и появилась Блисс в сопровождении трех или четырех членов группы 14К.

— Тебя все-таки выследили, — сообщила она, переводя дыхание. — Мне едва удалось проникнуть сюда, не привлекая к себе внимания.

Джейк поднялся.

— Сколько их?

— Трое.

— Мистер Мэрок?..

— Боюсь, почтенный Сун, наш обед придется перенести и приурочить его к завершению сделки.

Он оглядел комнату.

— Сколько отсюда выходов?

— Три. Два наземных и один подземный.

Джейк выбрал туннель.

Энтони Беридиен умирал. Лента видеокассеты, запущенная с максимально допустимым замедлением, показывала на экране, как жизнь уходит из него крохотными дозами. Движения были замедлены до такой степени, что его веки подымались и опускались несколько секунд, когда он мигал.

— Господи Иисусе!

— Это все Мэрок, — предположил Вундерман. — Мэрок мстит нам.

Донован пошевелился в кресле. Он сидел, как-то по-детски задрав обутую в топсайдер ногу на колено, задумчиво постукивая подушечками пальцев по мыску. На нем была его рубашка стиля «поло» от Ральфа Лорана в синюю и зеленую полоску и шорты цвета хаки.

Они сидели в комнате за свинцовыми дверями, расположенной ниже подвальных помещений в штаб-квартире Куорри в Вашингтоне, всего в двух шагах от Белого Дома. Президент видел эту ленту и уже принял соответствующее решение. По законам военного времени, -сказал он, хотя один только Вундерман по своему возрасту мог помнить, что это такое.

Они просмотрели эту ленту десятки раз. Вот Вундерман отталкивает докторшу и склоняется над Беридиеном. В замедленном показе невозможно разобрать, что он говорит. Для этого надо переключиться на нормальную скорость.

Вот рука Вундермана исчезает за обшлагом пиджака. С мучительной медлительностью он достает пистолет. Стреляет в лицо докторши: Бац! Бац! Бац! Кровь и мозги брызгают во все стороны. Стена за ее спиной покрывается красно-белой кашицей.

Донован развернулся в своем кресле.

— Ты теперь наш начальник, Генри. И ты, конечно, можешь не отвечать, но я все-таки спрошу. Зачем тебе понадобилось ее убивать? Я бы на твоем месте предпочел ее допросить и получить ответы на кое-какие вопросы. Кто нам теперь на них ответит?

Вундерман провел рукой по лицу.

— Я не знаю, как ответить на твой вопрос. Инстинкт какой-то сработал, наверно... Я столько сил положил на все эти меры безопасности, сон из-за них потерял. И надо же! Прямо в медицинском кабинете!.. А, да что я говорю? Нет у меня никакого оправдания... Нервный срыв, слепая ярость, жажда мести.

— Это я все хорошо понимаю, Генри, — мягко заметил Донован. — Но у меня в голове не укладывается, как мог ты, с твоим опытом работы, так сорваться? Ты ж ветеран, черт подери! Тебе тридцать семь стукнуло! Такого не должно было случиться!

— Я понимаю, что не должно! Думаешь, не понимаю? — крикнул Вундерман. — Чертов Джейк Марок!

Донован встал, потянулся, выключил видео. Экран потух, и комната сразу же озарилась мягким розоватым светом.

— Может быть. Мэрок здесь не при чем.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Не забывай про наш айсберг.

— Опять Воркута?

— Не исключено. Врач, скорее всего, глубоко законспирированный советский агент.

— Прошедший наше сито? Не смеши меня.

— Такое бывало не раз.

— В ЦРУ бывало. Но только не у нас.

— А что, наша процедура отбора чем-то отличается от той, что принята у них?

Вундерман раздраженно буркнул:

— Это не твоя сфера компетенции, поэтому ты, естественно, не можешь этого знать... Да, радикально отличается. Только изнутри можно провернуть такую операцию. У Джейка было куда больше шансов заручиться поддержкой докторши, чем у Воркуты.

Донован полез в карман, достал копии радиограмм, напечатанных на папиросной бумаге мутновато-желтого оттенка, указывающего на то, что она произведена в Советском Союзе.

— Вот, ознакомься, — сказал он, передавая их Вундерману. — Получил по моей новой сети. — Вундерман углубился в изучение декодированных разведывательных донесений. — Я думаю, нам надо собрать побольше сведений о Камсангском проекте, возводимом сейчас в Китае.

— Что? — Вундерман поднял на него глаза. — Нам о нем все известно. Это совместный проект, который возводится с помощью западных фирм, базирующихся в Гонконге. Что там может происходить такого, о чем мы не знаем?

— Да всякое может происходить, — ответил Донован. — Ты обратил внимание на радиограмму, где агент КГБ сообщает о том, что его продержали восемнадцать часов в кутузке, подвергая непрерывным допросам, после того, как он забрел в запретную зону, окружающую Камсанг?

Вундерман пожал плечами.

— Ну и что? Это же атомная станция. Любая диверсия в том районе может подвергнуть смертельной опасности миллионы мирных жителей.

— Все это так, — согласился Донован. — Но того парня допрашивали двое полковников контрразведки. Это тебя не настораживает?

— Значит, они посчитали, что это не рядовое нарушение режима секретности, вот и все.

— Ничего нельзя считать рядовым в Камсанге. Там многое выходит из ряда вон и при проверке может оказаться не тем, чем кажется.

— Ты намекаешь на то, что Камсанг будет работать на войну?

— Если это так, то нам надо постараться об этом узнать до того, как об этом пронюхают русские. В той накаленной обстановке, что господствует последнее время вдоль русско-китайской границы, малейшего признака военной эскалации в Китае будет достаточно, чтобы послужить поводом для крупных неприятностей.

Вундерман потер себе лоб.

— У меня голова разваливается, как у последнего выродка!

— Да? — откликнулся Донован. — Я понял твою мысль. У меня есть ощущение, что должно стать еще хуже, прежде чем станет лучше.

Выходя из министерства, Чжан Хуа едва не потерял сознание. Прямо у самых ступенек мимо него пронеслась группа велосипедистов, и у него помутилось в глазах. День был немилосердно жаркий и душный, а в кабинете Чжилиня вообще дышать было нечем.

Чжан Хуа сделал три неверных шага к железным перильцам и, схватившись за них рукой, опустился на ступеньки. Раскаленный цемент пек его снизу через брюки.

У него было явное переутомление, и он знал об этом.

Я не создан для такой жизни, -подумал он, держась за голову. Велосипедисты неслись дальше, подымая пыль своим стремительным движением. Ежедневный летний марафон. Вся жизнь в Пекине сплошной марафон. Их потные майки на спинах рябились в мареве, подымающемся от раскаленного асфальта.

Сердце его невыносимо колотилось в груди, и к горлу подступала тошнота от одной мысли об У Айпине. Чжан Хуа так его боялся, что сон бежал от него по ночам, стоило ему только сомкнуть усталые глаза. С его слабым здоровьем ему так долго не протянуть. Возвышенное бодрствование — удел богов, а он всего лишь маленький, испуганный человек.

Я забыл свой портфель, -тупо подумал он.

С трудом поднявшись, на деревянных ногах он поднялся вновь по ступенькам. Пошатываясь, направился в кабинет Чжилиня. Голова раскалывалась на части, мозг будто дымился. У него все время был страх, что он забудет, какую ложь он сказал какому человеку. Уползти бы в какую-нибудь пещеру и исчезнуть из жизни лет на десять.

У него был вид, как у выходца с того света, когда он дотащился до кабинета. Мешком опустился в кресло, пока Ши Чжилинь наливал в чашку холодного чая. Выпил с жадностью, и ему сразу же полегчало.

Почувствовав, что Ши Чжилинь рассматривает его в упор, он открыл глаза. Старик придвинул свой стул, и теперь они сидели, почти соприкасаясь коленями. Чжан Хуа трясло как в лихорадке, и он подумал, а не заболел ли он на самом деле.