Цзян - ван Ластбадер Эрик - Страница 117

Монотонное пение Юмико заставляло пламя свечей трепетать. А может быть, их задувает ветер, проникавший сквозь щели в окнах и стенах? Свечи то почти гасли, то вспыхивали с ослепительной яркостью. Свет и тени сплетались в причудливые узоры.

Заклинания стихли.

Перед Юмико сидел уже не Аки-чан. В ее сына вошел дух мужчины с железной волей и необузданной жаждой жизни.

Чары Юмико вернули к жизни самого Ничирена. Он возродился в ее сыне. И разве нашелся бы кто-либо в целом мире, кто смог бы переубедить ее и доказать, что это не так?

Книга четвертая

Го[30]

Время настоящее, лето

Москва — Гонконг — Пекин — Вашингтон — Макао

Я хочу расспросить тебя кое о чем. Юрий Лантин лежал на скомканных простынях тончайшего полотна. Совершенно голый, он курил американскую сигарету, небрежно скрестив ноги в лодыжках. Он чувствовал приятную истому во всем теле.

— До меня дошли слухи, — продолжал он, разглядывая сводчатый потолок, — весьма тревожного характера.

— Насчет чего? — спросила Даниэла. Она полулежала рядом с ним, подсунув под спину пару пуховых подушек. На ней был пеньюар, который Лантин купил для нее в валютном магазине «Березка». Хотя у Даниэлы, как и у всякого другого большого начальника, были заветные «чеки», на которые в этих магазинах можно купить роскошные вещи западного производства, она не любила там бывать, И уж, конечно, ей бы и в голову не пришло покупать эту дрянь из синтетики голубого цвета с оборочками. Но Лантин настаивал, чтобы она напяливала на себя эту хламиду во время их, как он выражался, «любовных запоев». Он говорил, что в пеньюаре от Нипона у нее очень сексуальный вид. Он вообще предпочитал в любви изобретательность, и ему нравилось видеть, как все выпуклости и ложбинки ее тела просвечивают сквозь полупрозрачную ткань. Сам же предпочитал быть телешом.

Она изучала его наготу, как художница изучает тело натурщика, прежде чем приступить к работе. Ее взгляд скользнул по чистым линиям его груди, абсолютно лишенной растительности, избыток которой у многих россиян всегда ее коробил. Живот поджарый, плоский, мышцы видны даже в расслабленном состоянии, в котором он сейчас пребывал. Пах затенен, отчетливо видны только курчавые волоски. У него мускулистые ноги, как у бегуна. Даниэле нравилось его тело. Более того, оно пробуждало в ней страсть. Правда, мозги у него несколько набекрень, но это уже дело другое...

Наконец Лантин докурил сигарету. Он дотянулся до пепельницы, потушил окурок и, не возвращаясь в исходное положение, взял с тумбочки стакан, в котором еще оставалось немного старки. Он любил иногда покурить, особенно после обильного секса, но терпеть не мог привкуса, который сигарета оставляет во рту.

Отхлебнув старки, он прополоскал рот, затем проглотил жгучий напиток.

— Я имею в виду слухи насчет Камсанга. Атомного проекта, что возводится в Гуандуне.

— Ну и что?

— Ходят слухи, — продолжал он, окидывая взглядом ее замечательные ноги и думая, что если бы ему было бы предложено выбрать для себя способ смерти, то он предпочел бы, чтоб его задушили такими вот ножками, — что Камсанг — не совсем то, за что его выдают. Что китайцы что-то скрывают от всех.

— Ничего им не удастся скрыть от нашей внешней разведки, — ответила Даниэла и ухмыльнулась, проследив за направлением его взгляда. — И Южный Китай, и Гонконг — сфера нашего особого внимания. Я прекрасно осведомлена о всех тайнах Камсанга. Для твоего ведомства они интереса не представляют.

— И все-таки?

— Мои агенты сообщают, что по своим функциям Камсанг будет радикально отличаться от всех других атомных станций. С помощью его генераторов китайцы собираются очищать от соли морскую воду, что для Гонконга имеет немаловажное значение: с самого своего основания Гонконг страдает от недостатка питьевой воды Камсанг снимет эту проблему.

Лантин закрыл глаза, то ли задремав, то ли задумавшись. Даниэла смотрела, как ритмично подымается и опускается его грудная клетка. У него даже дыхание, как у атлета.

Ей тоже кое-что нужно было от него, и она все раздумывала, как к этому подступиться. Как-то она видела один американский фильм о мафии. Добрую половину фильма герой разговаривает с боссом, то есть с крестным отцом, уговаривая его, чтобы он дал ему свободу действий. Интересно, подумала Даниэла, насколько к Лантину применим термин «крестный отец»?

— Ты уверена в своих информаторах? — спросил он, открывая глаза.

— Насчет Камсанга?

Мысли ее все еще были далеко.

— Да.

— Послушай, Юра, у тебя есть хоть какой-нибудь опыт обработки разведданных?

— Я служил в армии, — ответил он, — и это моя военная специальность.

Он произнес это таким тоном, словно другие военные специальности не стояли ни гроша.

— Тогда ты должен знать, что эта работа не похожа на гадание на кофейной гуще, — сказала она. — И это не копание в бычьем кишечнике, которым занимались римские авгуры. Агентурная сеть создается годами, а потом еще требуется масса времени, чтобы разместить ее на местности так, чтобы она полностью слилась с ней. Как насекомые в траве... Когда это сделано и сеть заработала, ты начинаешь получать информацию, проверяя каждую крупинку на лакмусовой бумажке, как химик. — Она откинула назад пряди золотых волос, пригладив их рукой. — Но на этом аналогия кончается. К точным паукам шпионаж все же отнести нельзя.

Она немного помолчала, запрокинув голову на подушку, с удовольствием ощущая затылком ее мягкость.

— Главное, не пускать дело на самотек. С самого начала внедряешь в каждую ячейку сети своего наблюдателя, совершенно независимого от остальных. Ну и еще надо позаботится о поддержке для каждой ячейки. В функции этих служб входит проверка сведений, полученных агентурной сетью. Они тоже независимы, как ты, вероятно, уже догадался.

— Ты мне рассказываешь об этом, чтобы показать, насколько надежна твоя информация? — спросил Лантин.

— Нет, — ответила она. — Для того, чтобы показать, почему она такая надежная.

— Именно это, — сказал он, — и привлекает меня в тебе. — Он заглянул в ее серые глаза, впервые заметив в них крохотные вкрапления коричневых пятнышек. — Ты основательная, и, главное, бесстрашная женщина.

— Иногда бесстрашие бывает глупым.

Он прикоснулся к ее руке, причем без всякой задней мысли, что редко с ним бывало.

— Я не это имел в виду.

— Бесстрашная Даниэла, — сказала она, желая одновременно и позлить его, и раззадорить, — крутит напропалую со своим старшим по службе и с крестным отцом из Политбюро.

— С кем, с кем?

— Будто не слышал?

— Это ты меня с кем-то путаешь, — усмехнулся он. — Вот гене...

Даниэла зажала ему рот ладонью. Он отвел ее руку в сторону.

— Не смей этого делать! Сколько раз тебя предупреждал!

Даниэла не жалела, что разозлила его. Она это сделала умышленно, зная, что в таком состоянии он более податлив.

— А повежливее нельзя ли? — взвизгнула она и влепила ему пощечину.

Ее злость выглядела вполне естественной. Схватив ее за руку, он так ее вывернул, что Даниэла вынуждена была повернуться к нему всем телом. И тотчас же почувствовала, как его жесткое колено внедряется между ее ног. Волосы ее упали на лицо, рассыпались по подушке золотой волной, сверкая в солнечных лучах таинственным металлическим блеском.

— А может быть, меня привлекает в тебе еще больше то, что ты такая сильная, — прошептал он ей в самое ухо.

— Ты мне делаешь больно.

Ей надо было, чтобы он ей поверил именно сейчас, пока боль еще достаточно терпима. Без сомнения, выпусти она эту игру из-под контроля, Лантин может и в самом деле увлечься и покалечить ее.

— Так тебе и надо, — прошипел он, упиваясь ее видимой беспомощностью.

Наклонившись к ней, он укусил ее в шею, в самое уязвимое место. Она высвободилась из его хватки ровно настолько, насколько было необходимо для продолжения этой опасной игры, которая все более и более захватывала ее. Эта игра состояла в том, что Даниэла заставляла его поверить, что он делает ей больно и одновременно, давала ому понять, что эта боль доставляет ей удовольствие. Последнее время она не раз спрашивала себя, зачем она это делает. Скорее всего, -решила она, — чтобы приучить себя к его типу секса.Она испытывала нечто подобное тому, что испытывает наркоман. Этот опасный секс изменял восприятие реальности.