Мир в подарок - Демченко Оксана Б. - Страница 49

Парень глотал злые слезы, которые он, взрослый мужчина, не сдержал, обнаружив, что оба коня, покорные воле хозяина, рысят теперь на северо-восток, к покинутому дому. Он знал свою силу привычного к молоту помощника кузнеца, никем в поселении не оспариваемую, и страдал вдвойне от полной беспомощности против чудовищной мощи сухого арага, внешне – почти одного с ним роста и сложения. Да и по возрасту… Ну сколько этому гибкому зверю? Двадцать пять? По гладкой коже – может и так. А если счесть светлые полосы шрамов – то, глядишь, и все пятьдесят. Дышит ровно, смотрит с хищным прищуром за горизонт. Настоящий белоглазый демон, жуткая сказка песков – непобедимый, неутомимый, неумолимый. Так и не повернув головы к спутнику, страшный человек неторопливо продолжил прерванную мысль.

– А если южнее брать, то попадешь в горы, что даже хуже. Дальше лежит тракт, по нему гонят рабов. Тебе на шею быстро найдут запасной хомут. Четырнадцать лет назад, в такую же осень, я там прошел. Поверь, малыш, на западе от гор для тебя нет ничего хорошего. И спасти ты никого не сможешь, – Най искоса глянул на невольного попутчика. Не пробирает. Ладно, дорога длинная, а поговорить с самим собой, человеком по определению умным и рассудительным, всегда приятно. – Звать меня можешь Най или Наири, если поговорить надумаешь. Я угодил в эту кашу по нелепому случаю. Наш род не платил детьми за воду, жили совсем плохо, скрывались все время. Я от учителя возвращался и напоролся на смотрителей. Увел их от рода, но сам попался. В караване рабов я первый раз в жизни напился досыта. Кормили там лучше, чем дома. Мясо давали ежедневно. Правда, не всем, а только послушным, но и это различие многим нравилось, хорошей еды не хватило бы на всех. Путь до Карна неблизкий, а голод лучше кнута ломает. Особенно когда еда рядом, – только восславь доброту хозяев и жри на четвереньках, низко кланяясь, хоть до рвоты. Нашлись девки, которые себя страже предлагали за хороший ужин. А сопляки сапоги чистили. Потом привыкли, даже вылизывали.

– Врешь, – глухо выдохнул упрямец.

– Покорный раб на торгу стоит несравнимо дороже, – поучительно заметил араг. – Меня редко продавали с выгодой. Первый хозяин был содержателем призовых бойцов. Я у него жил долго, почти два года. Там учили драться и мне это подходило. У хозяина имелась жена, сморщенная старая змея, полезная своими деньгами и связями. Он не таясь покупал молоденьких девиц, а змея развлекалась с нами. Всегда отменно кормила, отличное жареное мясо, вино, фрукты. С ней было по-своему приятно иметь дело. Все без обмана.

– Ты… – мальчишка вздернул голову, не в силах смолчать. – Ради мяса?

– Хотел идти в Карн? Вот и запомни, у раба нет чести. Слабый не сбежит, я копил силы, отъедался, – Най усмехнулся круглым глазам спутника. – У меня был славный первый побег. Почти удачный, три дня ловили и, может, не поймали бы, знай я точно, куда идти. Молодой был, еще не знал.

– Поймали?

– Тогда еще были разрешены публичные казни, потом их князь запретил, он неплохой человек, говорят. Только Карн в одиночку не переделаешь. Поймали меня, шкуру на базарной площади спустили и ноги переломали. – Най гордо хлопнул себя по бедру: – Сам в лубки собирал, все срослось правильно. Потом продали в «веселый дом». Челюсть подбери, впечатлительный! Золотарем, а ты что подумал? На меня в тот год и старуха бы не польстилась! Дальше рассказывать, или поедешь домой без веревок, своим ходом?

Брус промолчал, свесив голову. Вот и ладно, пусть подумает, такого ему дома не говорили. Наири усмехнулся. Ведь я тоже ничего особенно больного пока не рассказал. Страшно – когда предают вчерашние друзья, с которыми вместе собирался бежать. Когда смерти хорошего человека радуешься и говоришь: отмучился. Еще страшнее – потом, когда уже никому не веришь, и мир становится окончательно мрачным и беспросветным.

Он всегда считал неизлечимо ущербными тех, кто возвышался в собственных глазах, унижая слабых и подневольных. Разве важно, сколько при рождении досталось денег и власти? Счастливым они не сделают, одна морока – охраняй, приумножай, следуй фамильному предназначению. Самый несвободный по рождению – князь, его судьба предрешена еще до появления на свет: круг знакомств, дозволенные друзья детства, стиль общения, будущая жена… Золотой ошейник, который не снять. И злобные, завистливые убожества, стремящиеся ограничить себя не меньше князя – в выборе друзей, дома, слуг, вкусов. Таким хочется нацепить ошейники и на чужие шеи, чтоб получить хоть иллюзию свободы и напиться досыта ядом власти.

Он пытался примириться с неизбежностью своего положения, но смотреть, как они унижают беззащитную, доверчивую и удивительно смелую малышку Митэ… В «Радостях ночи» он трижды лишь за последние полгода разбирался с клиентами, сально глянувшими на иллу. Один упал неудачно, виском на камень, второго конь лягнул, у третьего отказало сердце. Все вполне достоверно, Най этому давно научился, опыт имелся богатый. Он порой пытался поискать в глубине души то, что безнадежно добрая и тихая Карис звала «тяжестью содеянного», опасаясь за его сон и покой. Не нашел. Разве то были люди? Обидевший ребенка жить не должен.

Тяжестью давило знание, что названую сестру он никак не убережет, и все равно надо без надежды пытаться. Хоть ее. Наири недовольно нахмурился, припоминая метнувшуюся мимо девочку в разодранной рубахе. Повезло им встретить Тин в этот именно вечер. Матери иллы он в свое время ничем не помог.

Если не считать гибели кровного отца Митэ.

Ублюдок вернулся, заподозрив дар у дочери. Скорее даже, решил проверить из самомнения: его ребенок должен быть особенным. Хозяин Ная был в «веселом доме», где держали Карис, а араг – он тогда изображал полное подчинение, готовя очередной побег, – на темном дворе при конях.

Илла приехал один и спешился рядом, он довольно ухмылялся, почуяв дар. Может, его, Ная? А может, и Митэ, Тин права, у девочки явный талант. Красивый был ублюдок, дочь на него внешне сильно похожа. И еще этот странный багровый оттенок волос, редкий признак илла, живших на берегу южного океана. Окаянный уже открыл рот, чтобы позвать слуг, да так и умер со смятым горлом и сломанной шеей. Наири с тех пор знал, что убить тварь можно, если действовать достаточно быстро. Даже ожогов не получил, по которым обычно сразу находят убийцу. Позже, когда становилось совсем худо, он вспоминал ту ночь и радовался своему знанию. И тому, что его так и не поймали. Хозяин развлекался до утра, араг успел давно припасенным подобием ключа отомкнуть свою цепь и основательно упрятать тело, – через две недели лишь нашли, на другом конце города. А коня он вернул к коновязи у казарм храмовников, там еще позже разобрались. Лошади-то храмом были закуплены на Дарс все одной масти, темно-рыжие, седла и сбруя казенные.

Почти месяц городские жрецы и храмовники, так и не объявившие о происшествии, – ведь окаянного нельзя так просто уничтожить, это подрывает страх, – искали убийцу без шума, но основательно. Но город шептался, такое не спрячешь. Най узнал об этом едва непоследним в Дарсе: он сперва в беспамятстве лежал на центральной площади со спущенной в очередной раз за неудачный побег шкурой, потом голодал в тесной клетке, а Карис его почти каждый день кормила. Ее били за отлучки, но робкая танцовщица все равно носила еду. И как-то виновато прятала свежие синяки. Она всех жалела, кроме себя. Но об этом он брусу не станет рассказывать.

Араг скосил взгляд на юного упрямца. Толковых мыслей от спутника Наири не ждал, но на более спокойное и содержательное продолжение разговора рассчитывал. Хотел понять причины, толкнувшие мальчишку на длинный и безнадежный переход по пустыне. Такое редкое упорство заслуживает внимания.

– Я не могу вернуться, – наконец тяжело выдохнул брус. – Меня смотрители не забрали два года назад, болел, сочли бесполезным. А вот Лиасу увезли в начале лета. Говорили ей, что лучше смерть, но только это одни слова. Разве на нее можно руку поднять? Старики сказали: Саймир, ты здоровый, по осени выбери другую невесту, твоя Лиаса умерла. Надо семьей жить, род продолжать. Тогда я ушел.