Мир в подарок - Демченко Оксана Б. - Страница 45

Амит, княжество севернее Карна, отделенное от нас узким горным перешейком, восстало после смерти очередного Адепта, не признавая правды в делах назвавшихся видьями. Скалы плавились от гнева окаянных, но перевала они не миновали. Как это случилось – непонятно. Но так или иначе, Амит и свободный жил очень трудно: он оказался замурован в горах. Их земли окончательно превратились в болота и топи, столица скрылась под водой, как и все пахотные угодья. Жизнь севера нам оставалась неведома многие десятилетия, пока Амит не пришел просить руки Карна над собой. Это уже мое время.

Пятнадцать лет назад юная княгиня Милада прибыла ко двору и пала мне в ноги. Голод косил ее подданных, и девушка забыла о гордости ради них. У нее был дар. Новый Адепт, принявшая плащ у недолго жившей преемницы убийцы моей семьи, выслушала формулу покорности вместе со мной. Я думал, как спасти людей, – год был тяжелый и для нас, увы, я чуть промедлил с ответом. Катан-жи воспользовалась паузой. Этой хитрой твари тогда было всего семнадцать, она погодок Милады.

Амит славен родом Гродов, наследными телохранителями своих правителей. Им нет равных в бою и охране. Сестра сказала: «Ты имеешь дар и будешь нести клеймо, как велит закон. Сгниешь в клетке, уродливая и вонючая, хуже нищей дурочки. Или одичаешь, ожидая смерти, которая придет, когда мне потребуется выпить силу. Но я могу решением Адепта вернуть тебе право жить дома и даже позволю по слову брата быть наместницей Карна в Амите. Пусть твой Грод станет рабом за тебя». Милада промолчала. Так сестра заполучила Эрха. А я, увы, не обрел союзника на севере. О чем можно говорить с испуганной девочкой?

Итак… Амит больше не голодает, наладили там хозяйство. В Ирнасстэа теперь живут снова богато и сыто. Запас зерна готов на голодные времена. У нас мир с югом и морем. Знать поддерживает меня. Есть гвардия и достойное войско, не подчиненное окаянным. Рабов запрещено публично казнить и уродовать. Это было очень трудно. И всего сделанного мало, ничего всерьез не изменилось.

Еще я сумел отослать своего единственного сына и наследника в Индуз, где он недосягаем для сестры. По чести, мне казалось, что такое положение дел сделает мою смерть для Катан-жи бессмысленной, но зря.

Он смолк. За рассказом мы незаметно угодили в поздний вечер. Зябкий, пробуждающий мысли о скорой осени. Князь очнулся, торопливо набросал в кострище свежих дров, подготовленных заранее. Я разожгла. Сразу стало уютнее. В неровном свете пламени наша тихая беседа особенно напоминала тайную встречу заговорщиков. Думал ли Годей, как разрастется несуществующий заговор за один месяц! Вот и князь в его рядах.

– Кто такой Эрх? Чем он так важен?

– Он непобедим, – усмехнулся Риннарх. – Думай обо мне что хочешь, но я без колебаний убрал прежнего Адепта. Растянул выборы нового на три года, уничтожил еще одну тварь… Потом приложил немало усилий, чтобы и сестра на этом месте не засиделась. Эрх – стена, которую не пробить. И Катан-жи неуязвима благодаря ему. Самое грустное, он достойный воин и хороший человек. Но в его роду не нарушают клятв, данных единожды. А к тому, наверное, Адепт умеет заставить хранить верность слову, произнесенному раз.

– Много ли окаянных?

– Немногим больше сотни. Десятка два во дворце, по паре постоянно в каждом крупном городе. Еще по десятку на огненных рвах и несколько приглядывают за покорными Карну провинциями, Амитом и Ирнасстэа. Наконец, остальные в храмах, посольствах, при караванах и в отрядах смотрителей в степи. При них больше двух сотен имеющих дар – в том жалком виде, какой был у этих рабынь и даже хуже. Я думал, все они снави. Только разбудить…

– Нет, далеко не все. Единицы. Но ты сделал очень много, зачем себя обижать. А одолеть этих тварей в бою я не вижу ни силы, ни смысла. Ты ведь и сам знаешь, что будет потом. В моем прошлом мире это называлось гражданской войной.

– Именно так. К тому добавь, рабов вернуть в свободную жизнь не всегда возможно. Степь голодает и вымирает, она своих не может прокормить. Я устроил так, что в безводье гонят отбракованный и больной скот. А под это дело отсылаю и вполне годный. Но воду в бурдюках не привезешь, – он махнул рукой безнадежно. – Есть рабы вполне довольные своей жизнью. Они говорят: ошейник – нормальная плата за сытость. Таких много. Что же нам делать?

– Мне – собирать информацию и слушать мир. Тебе – выжить. Наю – отыскать воду для северных болот. Не спеши, все уже меняется, только видно перемены будет не сразу. Давай решать малые задачи и не рисковать напрасно. Мир добр. Все наладится, вот хотя бы погода.

– Она обнадеживает. Что делать с девочками?

– Они все уже были там, на другом берегу. Их проводили. Уже точно могу сказать, одна прошла, двое вернулись. Я отправлю их в спокойное место. Только жаль времени. Хотя… – я усмехнулась, – хочешь, попробую провести в сон и тебя? К любительнице красных вин, у тебя так много мыслей о ней, что нить хорошо заметна и доведет куда надо, не оборвется. Поговорить с ней сможешь, если она захочет тебя выслушать. Я не пробовала так делать, но почему-то уверена: получится. Может, просто ночь удачная.

Он вскинул удивленно брови. И чуть смутившись, кивнул. Оказывается, наш строгий сухой князь может нервничать и даже краснеть. Думает небось, мне не видно в темноте. Пусть думает. Приятно ощущать такое трепетное тепло в его душе. Повезло Карну с князем, а князю – с пираткой. Им есть о чем поговорить до утра. А мне есть чем заняться без лишних глаз. Придержав запястье Риннарха, я уложила его тяжелую сонную голову на плащ.

И улыбнулась, повторно уловив чутьем интересное движение, пока вдалеке от нашей поляны. Значит, пора будить брусу.

Девушка легко открыла глаза в ответ на прикосновение моих мыслей. Улыбнулась доверчиво, села, кутаясь в плащ. Провела своей прозрачной рукой по голове, с удивлением ощущая отросшие волосы. Сейчас она плохо осознает, когда этот добрый сон начался и где заканчивается. Обернулась, пристально посмотрела на меня.

– Я Лиаса, – она зажмурилась, лицо дрогнуло. – Скажи сразу, я больше не принадлежу Адепту?

– Ты Говорящая с миром и ты свободна. Можешь вернуться в степь, если хочешь этого. Кстати, я Тиннара, коротко – Тин.

– Нет, – она открыла глаза, ясные, пробудившиеся ото сна. – Ушедшие с караванами Карна не возвращаются. Нас отпевают, как умерших. Мой жених надел траур до осени, затем он выберет себе другую жену. Там знают, что красивых брус в Карне ждет только позор. Он сразу сказал, что готов убить меня, и это было бы лучше. Но тогда взяли бы мою сестру.

– Лис, послушай меня. И прости, я говорю то, что причиняет боль. Если твой жених любит тебя, не забудет и не оттолкнет. Позор – это согласиться быть окаянной и предать степь. Ты так не поступала. – Я подняла руку, прерывая ее возражения. – Вопрос в другом. Любишь ли ты его и нужен ли тебе этот брак.

– Мне? – она пожала плечами. – Да меня об этом даже старейшины не спрашивали. Таков выбор рода.

– Снавь не принадлежит дому. Ты будешь много ходить по миру, помогать людям. Не сможешь жить прежней жизнью, быть тихой и послушной женой. Да и дома у тебя не будет. Может, долго, а может – никогда. – Я лукаво глянула на нее, вспомнив Риана. – Правда, еще не поздно отказаться от дара. Я усыплю память о пережитом ужасе. Твой молодой муж получит непорочную девицу без единого шрама, с зареванными глазищами и историей о счастливом побеге.

– Так нельзя, – выдохнула она недоверчиво.

– Нельзя что? Забыть мерзавца, растоптавшего твою честь, или обмануть драгоценного породистого жениха?

– От мира отвернуться нельзя, я буду снавью и сделаю то, что должна. Разве можно согласиться жить слепой, если хоть минуту была зрячей? И то, что со мной случилось, было. Дело не в позоре, да и не того он сильнее всего хотел. Этот Катан-Го еще хуже, он получает удовольствие, ломая людей. Как меня и иных, многих. Всех по-разному, кому что больнее. Я не стану забывать, чтобы такое не случалось с другими. Очень постараюсь, – тихо вздохнула она, вздрагивая. И медленно нехотя продолжила: – Я сохранила рассудок только потому, что человек, который провел меня в покои, дал зелье. От него все сделалось нечетким, будто в мутном тумане. Сплошное безразличие, даже боль стала слаба, я себя почти не ощущала.