Белый ниндзя - ван Ластбадер Эрик - Страница 113

— Точно. Он так назвался. Я теперь вспомнила.

— Это был дорокудзай, Жюстина.

Она опять задрожала, и ее глаза наполнились слезами.

— О Ник, что произошло? Что он со мной сделал? Я ничего не помню...

— Я знаю, что он сделал, — ответил Николас, хотя не знал ровным счетом ничего. — Я этим займусь. — Однако он не знал, сможет ли он заняться этим и что из этого получится. Он подумал, стоил ли говорить ей сейчас о том, что он, оказывается, прирожденный тандзян. Не испугает ли это ее еще больше?

Он увел ее в гостиную, где было просторнее и светлее, налил ей немного виски.

— Что он сделал со мной? — настаивала Жюстина.

— Он хочет добраться до меня через тебя. Она отхлебнула виски, вздрогнула всем телом. — Может, он хочет убить тебя моими руками, как Сайго?

— Сомневаюсь, — ответил Николас. — Этому я нужен сам. Его не удовлетворит моя смерть от чьих-либо рук, кроме его собственных.

Глаза Жюстины были широко открыты от ужаса.

— Ник, ты отдаешь себе отчет, что ты такое говоришь?

Никогда в жизни Николас не любил так свою жену, как теперь. Он крепко поцеловал ее в губы, чувствуя необыкновенную нежность в сердце.

— Не беспокойся, милая, — сказал он. — У Сендзина была возможность убить меня еще в кабинете д-ра Ханами, но он почему-то не сделал этого. Для меня это хорошо, а для него — не очень. Есть у японцев древняя поговорка: если тебе не удалось убить врага, копай две могилы сразу.

Жюстина обмякла в его руках.

— О Боже, опять смерть за смертью. — Она прижалась лицом к его груди. — Неужели нет другого пути? Конечно же, должен быть. — Она подняла на него глаза. — Давай убежим отсюда куда-нибудь, все равно куда. Мне бы только... — Она остановилась, увидев выражение его лица, подтвердившее ее худшие подозрения.

— Нет, видать, есть только один путь. Потому что ты — это ты, и у тебя не может быть другого пути. Так тому и быть. — Она сжала его руку своей. — Приемлю все, чему суждено быть. Карма. Потому что я люблю тебя и только тебя. — Она медленно взяла его руку и прижала ее к своему животу. — Но только я хочу, чтобы ты знал, что наше будущее неразрывно связано с будущим того, кто сейчас во мне. Обещай, что ты сделаешь все от тебя зависящее, чтобы не поставить его будущее под угрозу.

— Жюстина, ты хочешь сказать... — но он уже отлично понял, что она хотела сказать, — ...что у нас будет дитя?

— Ты рад?

— Я? Еще бы! — ответил он, целуя ее. — А когда?

— Ранней весной.

— Ребенок, — раздумчиво произнес Николас, все еще прижимая руку к ее животу.

— Уж этого мы убережем, Ник, — заверила она, прижимаясь к нему всем телом. — Это я тебе обещаю. Он будет жить, вырастет. Его будущее будет нашим будущим.

Николас поднял ее на руки, отнес на диванчик. Они легли, прижавшись друг к другу, их руки тянулись к тем частям тела, к которым каждый из них стремился по-своему в эти жуткие месяцы разлуки, страха, разочарования, — но не безразличия, только не безразличия...

Над ними, в их подводном царстве, было все спокойно: морской ангел шевелил своими прозрачными плавниками-крыльями, а зубатка, объевшись, спала, уткнувшись носом в нишу между двумя пластиковыми деталями останков затонувшего корабля.

Пламя страсти уже бушевало в них, то самое сладкое пламя, которое они всегда ощущали в себе в предыдущие моменты близости, когда они отдавались друг другу с таким самозабвением, что весь мир вокруг них плавился в этом зное. Пальцы Жюстины уже расстегивали ему рубашку, отбрасывали ее с груди назад. Он трогал языком ее губы, уши, впадинку на горле.

— Давай же, давай, — шептала она.

Николас начал стягивать с нее свитер, но она застонала:

— Нет, нет. Я хочу тебя сейчас, сразу, немедленно, — расстегивая его пояс дрожащими от нетерпения пальцами.

У Жюстины под джинсами ничего не было, поэтому он сразу же вошел в нее. Она помогала ему, извиваясь всем телом, подпихивая себя руками.

— Боже мой! Как давно тебя не было! Как давно! — Ее бедра двигались вверх-вниз, она вся горела, и губы ее все шептали: — Давай, давай! — почти религиозное заклинание или благодарственная молитва. Ее бедра все увеличивали и увеличивали темп, пока он не смог больше вынести этой сладкой муки, и не взорвался внутри нее. В этот миг они были единственным достоянием друг друга, и ничего больше от этой жизни им было не надо.

Кузунда Икуза был в Восточном саду императорского дворца — единственном месте в районе дворца, открытом для посещения народа. Отсюда открывался прекрасный вид не только на сам дворец, но и на сад с его традиционными цветущими кустарниками и деревьями и низкими декоративными постройками, такими же древними, как и сам дворец. Еще отсюда было хорошо видно огибающую дворец дорожку — излюбленное место для любителей бега трусцой, не обращающих внимания на смог, висящий над дорогой за рвом, наполненным водой. Но не бегать пришел сюда Икуза.

Было половина седьмого розового токийского утра, и он без труда разглядел приближающегося к нему Мадзуто Иши, вице-президента «Сато Интернэшнл», ключевую фигуру в операции по слиянию «Сато» и «Накано». Когда он позвонил Икузе накануне вечером, тот сразу согласился встретиться.

Икуза подходил к этому маленькому человечку с осторожностью, но без подозрительности, возможной при других обстоятельствах. Обычно люди Тандзана Нанги отличались лояльностью, удивительной даже для, этой страны, где лояльность почиталась превыше всего. Но сделка по слиянию с «Накано», а особенно детонация от взрыва мины, которую Икуза подложил под контракт, стрясла с дерева дружбы немало листьев. В первый раз за всю свою историю «Сато» оказалась в серьезной беде. Все знали источники этой беды, то, как трудно будет от нее отделаться. Этого и добивался Икуза: ему надо было пошатнуть доверие к Нанги, посеять тревогу в сердцах его людей.

Таким образом, звонок от Мадзуто Иши не был такой уж неожиданностью. Только одно несколько удивило Икузу — то, что о встрече попросил человек, стоящий так высоко в иерархии концерна. Но это было скорее добрым предзнаменованием. Впервые за последние несколько дней — с тех пор, как он отделался от человека, шпионившего за ним и Киллан, — он позволил себе хоть неполную, но все же радость торжества. Он был на пороге великих возможностей, открываемых для него последними хитроумными операциями.

Двое мужчин приветствовали друг друга по заведенному ритуалу и начали круговое движение по саду. Занимался новый день, и великий город, раскинувшийся за рвом, медленно просыпался. Икуза физически чувствовал нервозность своего собеседника. Хотя Икуза обстоятельно познакомился с верхушкой руководства «Сато» еще в период подготовки к своей операции, он еще раз посмотрел досье, заведенное на Иши, чтобы проверить, не забыл ли он каких-нибудь важных деталей, касающихся его личности.

Иши работал в «Сато» двадцать лет и внес существенный вклад в развитие концерна. Это был маленький, можно сказать, крошечный человек с быстрыми, умными глазами, чудовищно увеличиваемыми толстыми стеклами очков. Его единственным пороком была страсть к игре — весьма обычное занятие японцев в свободное от работы время.

Это был выдержанный человек, прекрасный семьянин, но далеко не кроткого нрава. О нем рассказывают, что во время политических беспорядков в доках после войны, когда ему было около двадцати лет, он врезал коммунистическому заводиле железным шкворнем по голове со словами: «Покушающимся на свержение императора придется прежде переступить через мой труп». Говорят, уже к вечеру этого дня рабочие вернулись на свои места.

— Иши-сан, я был приятно удивлен тем, что вы ищете со мной встречи, — сказал Икуза, когда они огибали цветущий куст азалии. — Разве я не считаюсь врагом вашего концерна?

Иши ответил ироническим тоном и с улыбкой на устах:

— Враг есть понятие, относящееся к области семантики.

То есть, подумал Икуза, слово употребляется в зависимости от того, чью сторону говорящий поддерживает. Но он ничего вслух не сказал, желая предоставить собеседнику полную инициативу в поддержании разговора.