Торлон. Трилогия - Шатилов Кирилл Алексеевич - Страница 113

Хейзит тоже размышлял о поре упадка, предшествовавшей зиме, которая, по всем приметам, обещала выдаться в этот раз холодной и многоснежной. Увядающие деревья говорили о том, что следует поторапливаться. Вот-вот начнется период частых дождей, а это крайне усложнит постройку большой печи. Хорошо, что Ниеракт знает свое дело и, вероятно, еще сегодня пошлет своих людей за глиной и приступит к изготовлению первых лиг’бурнов. Но сколько дней уйдет на то, чтобы сделать достаточно для возведения такой печи, которая могла бы снабжать готовыми камнями не только жителей Вайла’туна, но и разбросанные по всему Пограничью заставы? Хейзит представил себе длинные караваны из груженных его камнями телег, охраняемые вооруженными до зубов воинами и медленно продирающиеся сквозь чашу, где за каждым деревом их подстерегают коварные дикари с луками. Нет, не так! Ведь к тому времени уже наверняка наступит зима. А значит, телеги снимут с колес и переставят на полозья. На санях по снегу перевозить грузы легче, чем на колесах. Тем более по лесу, в котором почти нет проезжих дорог, а на тропах рытвины перемежаются с кочками и корнями. Кроме того, зимой многие деревья стоят голые, и за ними не так-то просто укрыться врагу, если только он не умеет зарываться с головой в снег. Нет, что и говорить, перестройка застав зимой на первый взгляд выглядит даже предпочтительней, чем летом, а тем более под дождем. Хейзит живо представил себе, как обозы с камнями достигают гостеприимно опущенного моста через засыпанный непролазным снегом ров и под радостные крики эльгяр разгружаются в центре заставы. За дело берутся строители. Не плотники, как было всегда, а настоящие строители-каменщики, соскучившиеся по работе. Не разбирая деревянных стен, чтобы не подвергать себя опасности внезапного штурма, они внутри их возводят каменные, может быть, даже с башнями по краям, как в замке…

— Вита Олак. — Да?

— Вы не знаете точно, сколько сейчас в Пограничье наших застав?

Олак глянул на неловко скакавшего чуть позади юношу и ответил не сразу.

— С десяток.

Похоже, собеседника такой ответ не удовлетворил.

— Это значит десять или двенадцать? Или больше? Я потому и спрашиваю, что мне хотелось бы знать наверняка.

— Девять. Если не считать той, откуда ты бежал.

Он заметил, как лихорадочно вспыхнули щеки Хейзита, и скрыл усмешку.

С одной стороны, ему совершенно не нравилась ситуация, в которой он оказался, будучи приставлен к желторотому мальчишке, все заслуги которого сводились к тому, что он придумал вместо горшков печь из глины камни. С другой же — Олак всегда питал невольную симпатию к самостоятельным и настойчивым ребятам в возрасте этого подмастерья. Ему всегда хотелось, чтобы таким же самостоятельным в принятии решений и настойчивым в их осуществлении был его собственный нерожденный сын. Который сейчас мог бы быть приблизительно того же возраста, что и этот парень, неумело дергающий за узду своего низкорослого конягу и обиженно отводящий взгляд.

Что ж, девять застав да еще одна, думал между тем Хейзит, это не так страшно, как он предполагал. Почему-то он раньше считал, что застав не один, а по меньшей мере два десятка. Правда, это означало и то, что на самом деле и вабонов там служит в два раза меньше, чем ему бы хотелось. Но зато превратить их из поленницы дров в настоящие крепости, неподвластные свирепому огню, будет в два раза проще. И быстрее. Он потрогал рукой притороченный к седлу мешок. Увы, построить из таких мелких камней замок со стенами и главной башней — дело далеко не одного дня. Может, попробовать сделать их больше по размеру? Почему он должен привязываться к какому-то старому ящику только потому, что тот послужил ему первой формой? Почему бы не слепить лиг’бурн раза в четыре больше? Отвлекшись на Олака, который в это время поздоровался с несколькими прохожими, Хейзит вернулся к своим прикидкам и понял, что ошибается. Большие камни гораздо менее удобны при строительстве, а кроме того, их обжиг в печи займет куда больше времени, чем обжиг в четыре раза меньших. Время! Хорошо бы знать наперед, сколько его у них осталось.

Тут он увидел ту, о которой уже забыл и мечтать. Шагах в тридцати впереди из-под сени раскидистого дуба навстречу им гордой поступью вышел статный конь, заботливо укрытый серой попоной, изрезанной перекрестьями желтых полос. Верхом на нем, изящно уворачиваясь от веток, покачивалась кареглазая незнакомка с каштановыми волосами, собранными на затылке в хвост ниже плеч, и с длинными голыми ногами, загар которых подчеркивали светлые, расшитые бисером ско из мягкой кожи. Сегодня на ней была тонкая кожаная безрукавка, затянутая впереди крест-накрест тесьмой так туго, что сквозь нее проступали упругие очертания груди, и такая же кожаная юбка, в которой мало какая наездница осмелилась бы взобраться на лошадь вообще, а тем более сесть без седла верхом. У девушки не было ни седла, ни оружия, ни провожатых — ничего, кроме красоты и уверенности во взгляде.

Хейзит, как зачарованный, смотрел на приближающуюся незнакомку и в очередной раз понятия не имел, что же ему делать. Он так давно ждал этой встречи, так часто ее себе представлял, что сейчас совершенно растерялся, не зная, как привлечь внимание девушки. В мечтах он с легкостью рисовал улыбку на ее прекрасном лице в ответ на его учтивое, но сдержанное приветствие, и заинтересованный взгляд искоса, когда они поравняются друг с другом и ей захочется остановить его каким-нибудь ласковым словом. Мечты сбылись слишком быстро. Настолько быстро, что он не успел даже обзавестись достойным конем. Нет, чего греха таить, если бы не щедрый подарок Локлана, могло бы получиться еще хуже, но уж больно в невыгодном свете предстает он сейчас на фоне стройного рысака этого слуги. На которого она, кстати — точнее, совсем некстати, — смотрит во все глаза. Совершенно не обращая внимания на него, на Хейзита. Что она в нем такого нашла? Ведь он же ей, пожалуй, в отцы годится. Она даже натянула уздечку и ждет, пока они подъедут. Да что, собственно, происходит?

— Что ты здесь делаешь, Орелия?

Орелия! Его чудо зовут Орелией! Откуда только этот Олак, который и из замка-то не выходит, знает ее имя? И почему позволяет себе говорить с ней в таком тоне?

— Извини. — Девушка чуть жеманно наклонила голову к плечу и вздохнула: — Я устала сидеть одна взаперти, вот и решила прогуляться. Ты ведь хотел вернуться еще вчера. Почему не пришел?

— Не смог. — У Олака на лице застыло такое выражение, будто у него заныл зуб. — Давай лучше поговорим об этом дома. Сегодня постараюсь быть к ужину. Обещаю.

В голове Хейзита на протяжении их короткой словесной перепалки происходила бешеная чехарда мыслей. Ему казалось, что он стал невольным свидетелем семейной ссоры. При этом он никак не мог себе представить, чтобы у такой неприступной красавицы в таком юном возрасте уже была своя семья, и уж тем более — чтобы семьей этой оказался Олак, совершенно невзрачный да к тому же весьма пожилой для этой роли. Орелия жила не за стенами замка. Значит, у них дом где-то здесь, в Вайла’туне. Но если до сих пор Олак был все время при Локлане, когда же им удается видеться? Тэвил! Неужто она ему еще и ужин готовит?

— А могу я спросить, куда направляетесь вы? — Девушка впервые перевела взгляд на Хейзита и едва заметно кивнула.

— Я не представил тебе моего спутника, — неохотно спохватился Олак. — Познакомься, его зовут Хейзит. Он строитель. Хейзит — это Орелия, моя дочь.

Он явно хотел что-то добавить, но передумал и тронул поводья. Еще только не хватало, чтобы посторонние люди видели его смущение. Пусть думают, что он, как и большинство отцов, строг к своему чаду и не делает поблажек на юный возраст. Тем более девушке не престало разгуливать одной где ни попадя. Давно бы уж обзавелась подругами и коротала время с ними, вместо того чтобы развеивать скуку, наводя своим видом смущение на чтящих приличия вабонов. Кто только научил ее так одеваться? И чему вообще учили ее в этой дурацкой Обители?