Ничьи дети - Лапин Борис Федорович - Страница 13

— Ни больше ни меньше? — рассмеялся Командир.

— Да. Само присутствие на совещании, доверие центра должно подействовать на него.

Командир задумался на минуту, не более.

— Узнаю нашего Джо. Можно подумать, ты был не садовником, а эквилибристом в цирке.

— Приходилось и это, Командир, — скромно признался Джо. — А кроме того, я объезжал диких лошадей, охотился за змеями…

— Ладно, Джо, давай его сюда. Он в курсе проблемы?

— Насчет «стриженых» он знает все, что и мы.

— Как я должен его называть? Не этими же дурацкими буквами?

— Когда он гонял мяч во дворе, его звали Рико.

В землянку вошел высокий сутуловатый человек с голым черепом. Голова его, несоразмерно крупная, чуть клонилась набок — словно бы под тяжестью, накопленных в ней знаний. Он наклонил ее еще больше в знак приветствия и молча сел.

— Мы ценим ваши заслуги перед наукой и перед народом, Рико, — начал Командир. — И только крайняя нужда заставила нас пойти на риск пригласить вас сюда. Надеюсь, все, о чем здесь, пойдет речь, останется между нами.

— Само собой разумеется, — неожиданно густым басом ответил Рико. — Я честный лоринганец, и мои симпатии всегда были на стороне, народа.

— Отлично. Мы решаем проблему «стриженых». Пока было лишь одно предложение — взорвать казарму, то есть физически уничтожить отряд карателей. Но это нас не устраивает. Требуется более радикальное решение.

— Перетянуть «стриженых» на нашу сторону? — Это «на нашу сторону» произвело на всех хорошее впечатление. — Или хотя бы нейтрализовать?

— Совершенно верно.

— И для этих целей, как я понимаю, предлагается использовать систему «Кузнечик»?

— Если бы это было возможно!

— В принципе это возможно. Говоря между нами, система действует, хотя и не готова для широкого применения. Но практически… Что нам даст, если мы пропустим одного «стриженого», от силы двух? Здание института охраняется как первостепенный военный объект.

— А нельзя ли, скажем, похитить оборудование и установить здесь? Если понадобится, стоит подумать о десанте, — предложил Начальник штаба.

Рико только руками развел.

— Все оборудование института слишком громоздко и требует длительной отладки. Очень сожалею, что не в силах ничем помочь. Не знаю, как и отблагодарить вас за доверие. Разве что поделиться некоторыми научными соображениями…

Командир и Джо переглянулись.

— С удовольствием послушаем вас, — без особого энтузиазма согласился Начальник штаба.

— Видите ли, говоря откровенно, системы принудительного перевоспитания как таковой вообще не существует. Ни у нас, ни за рубежом. Эксперименты показали: достигаемый эффект крайне неустойчив. Солдата первой категории, созданного с помощью нашей техники, хватает на какую-то одну ответственную операцию, не более. Затем психика начинает восстанавливаться в первоначальном виде. Конечно, и этот эффект, попади он в руки «акул», весьма опасен: за день можно столько дров наломать! Но я лишь хочу подчеркнуть: психика непостижимо устойчива. Выбить из человека то, что заложено в детстве, практически невозможно. Любой педагог знает, как сравнительно легко воспитать человека и как трудно перевоспитать.

Все головы, как по команде, повернулись к Начальнику штаба: до сих пор никто не забыл, что он учитель.

— Вы хотите сказать, перевоспитание «стриженых» невозможно в принципе? — в упор спросил он.

— Напротив! Насколько я понимаю, их психика в известном смысле — табула раса, чистая доска. Дрессировка еще не воспитание, а они подвергались лишь дрессировке. Дрессировка же не затрагивает стержня личности, ее социальной основы, лишь заставляет приспосабливаться к обстоятельствам. Скажем, они беспощадны, но эту беспощадность при желании можно направить и в противоположную сторону. На мой взгляд, в отношении «стриженых» немыслим термин перевоспитание. Только — воспитание.

— По-вашему, ничего не стоит воспитать их заново? — недоверчиво улыбнулся Командир.

— Ну это уж слишком. Я не сказал: ничего не стоит. Я говорю: возможно. Мы, психологи, знаем, что античеловеческие, звериные инстинкты не приживаются в нормальной, здоровой психике. Как не приживается в организме чужое сердце. Оно попросту отторгается. Человек создан для человеческого. Стало быть, не так уж сложно было бы воспитать в этих ребятах основы человеческого, гуманного. Тем более что отчасти они взрослые люди, их интересы, любознательность, сознание своего человеческого «я» в известной степени сложились. Их уже мучают проклятые вопросы: кто я, зачем я, имею ли я право убивать? Только что мы два часа беседовали с Айзом — чрезвычайно поучительная была беседа! — и он меня окончательно убедил: такого рода парадоксальную личность воспитать легче, чем ребенка семи лет, хотя психика «стриженого» находится примерно на уровне семилетнего. А дети, как вы знаете, не рождаются злодеями.

— Любопытно, любопытно! — воскликнул Командир и в волнении прошелся но землянке, от стены к стене. — Стало быть, вы считаете, что самое надежное средство — обычное воспитание? Что к ним надо относиться как к детям?

— К ним надо относиться как к взрослым детям. В том-то и беда, что они уже сложились как личности — хилые, однобокие, уродливые личности. В них есть понятие «я», но нет для этого «я» устойчивого социального фундамента, нет «мы». Вот в чем их однобокость. И в этом случае существует только один подход для успешного воспитания, открытый русским ученым Макаренко: зацепиться за какой-то наиболее надежный сучок на кривом и хилом деревце этого «я»…

— И такой «сучок» есть? Вы его нащупали?

— Есть. Но нащупал его не я. Здесь у вас обнаружился талантливейший педагог… — И сиять все взгляды устремились к Начальнику штаба. — …который в кратчайшие сроки сумел сделать то, на что обычно уходят годы. Он перенес на «стриженых» не только свою психику, но и, условно говоря, элементы собственной личности. Уверяю вас, на подобное не способен никакой «Кузнечик»…

— Выходит, это ты, Старик, такой талантливый педагог? — рассмеялся Командир. — Вот уж не думал!

Старик, донельзя смущенный, нервно пощипывал вновь отросшее подобие бородки — мягкую сизую щетину. Реплика Командира заставила его подняться в пробормотать:

— Этот ученый человек много здесь наговорил правильных слов. Сразу видно, здорово подкован. Только уж ты, дорогой друг, не вгоняй меня в краску на старости лет. Какой из меня учитель! Видишь ли, дело простое: каратели отняли у меня обоих моих сыновей, и теперь эти десять стали мне вроде как сыновьями. А больше ничего.

И сел под добродушный смешок всех собравшихся.

— Вот именно, больше ничего, — продолжил Рико. — Старик нащупал главную направленность личности «стриженого», его больное место, если хотите, идефикс: кто я, чей я сын? Этим они все болели еще там, у себя в Городке. Очевидно, доктор Климмер допустил ошибку; им с самого начала не объяснила, чьи они дети. Или по каким-то неизвестным нам причинам не могли объяснить. А Старик интуитивно угадал эту потребность и вернул им детство, а заодно и социальный фундамент. Вместе с отцовством они обрели новое устойчивое «я», опирающееся на «мы». И это «мы» — наше, народное. Я не очень сложно говорю… друзья?

— Что вы, абсолютно понятно, дорогой товарищ! — откликнулся Командир.

— Постарайтесь понять меня и в дальнейшем, — предупредил Рико, — это очень важно. Хорошо, что Старик нащупал «сучок», плохо, что нащупал вслепую. Зацепка не очень-то надежна: мы ведь не в состоянии ответить на вопрос «стриженых», мы сами не знаем, чьи они дети. Если бы мы узнали это, в наших руках оказался бы ключ к их сердцам. Пока же мы действуем отмычкой, по сути, морочим беднягам головы…

— Ученый человек, верно, шутит, — снова вмешался Старик. — Я и не думал морочить им головы. Я только рассказал им про Момо. Вы ведь знаете Момо? Про Момо и немножко про себя. Я рассказывал эти истории еще своим маленьким сыновьям. А теперь все десять парней считают себя сыновьями Момо, даже тот, который поначалу принял за отца меня. И нет сил доказать им, что это не так. Вот ведь какая штука, а вовсе я не морочил…