Первое дело Мегрэ - Сименон Жорж - Страница 114

— Еще бы! Власти с ног сбились, разыскивая эти банкноты по всему Таити, а такие банкноты… Но он знал, что я на каторге. И воспользовался этим. Построил виллу. А остальное рассовал по банкам. Потом, когда узнал из газет, что я на воле, когда стал слышать по ночам шум… Только я, конечно, дурак. Я не представлял, что он нашел мою захоронку. Думал, отставной чиновник может отгрохать себе такую виллу… Не могу же я пойти в полицию и заявить: «Верните мне деньги, которые я украл у американца и спрятал в игрушечную трубу у такого-то…» Понимаете? И он, пройдоха, прекрасно это знает! Но боится…

Зачем туда возвращаться? Чтобы схватить мосье Марба за плечи и кинуть ему в лицо". «Вы прекрасно знали, кто ваш ночной посетитель, и не боялись никаких ту-папау! Но вы не смели встретиться с ним один на один. Не смели один на один его убить. Вы страшились и самого поступка, и ответственности… И вот, поскольку он был предупрежден вашим сыном — совершенно неумышленно — о полиции, вы подумали о любителе… «Простодушный любитель» — так, вероятно, отозвался обо мне ваш приятель, прокурор в Невере… Любитель, который будет возле вас, чтобы стать свидетелем и подтвердить, что вы стреляли в состоянии законной самозащиты… Вы мне омерзительны, мосье Марб. Вы воспользовались деньгами, добытыми ценою преступления, и лучше будет, если…»

Прошла неделя. Никаких вестей от Марба. Зато открытка, на которой было нацарапано:

А полгода спустя:

Это было первое дело Маленького доктора в качестве частного сыщика.

— А чек? — язвительно спрашивала Анна.

Он дал ей понять, что будет еще и другой чек… Но ни чека, ни вестей от самого Марба Маленький доктор так никогда и не дождался.

СЕМЬ КРЕСТИКОВ В ЗАПИСНОЙ КНИЖКЕ ИНСПЕКТОРА ЛЕКЕРА

ГЛАВА I

— Дома, — разглагольствовал Соммер, варивший кофе на электрической плитке, — мы всей семьей отправлялись к полуночной мессе, а от деревни до фермы полчаса езды. Нас, сыновей, было пятеро. В те времена зимы были холоднее, чем нынче. Мы туда, помнится, на санях добирались.

Лекёр, сидя у телефонного коммутатора, сдвинул наушники, чтобы лучше слышать Соммера.

— А ты откуда?

— Из Лотарингии.

— Зима в Лотарингии была и сорок лет назад не холоднее, чем сейчас, да только у крестьян не было тогда автомобилей. Сколько раз ты ездил к полуночной мессе на санях?

— Не помню…

— Три раза? Два? А может, один? Просто тебе это запомнилось, как запоминается все, что было в детстве.

— Во всяком случае, когда мы возвращались из церкви, дома ждала нас такая кровяная колбаса, какой я с тех пор больше не едал. Уж это-то не выдумка. Мы толком и не узнали, как мать ее делала, что она туда добавляла. Ничего подобного никогда не ел! Жена пыталась сделать такую же, да у нее ничего не вышло. Хотя рецепт она узнала у моей старшей сестры, а та говорит, что он достался ей от матери.

Соммёр подошел к одному из больших, не занавешенных окон, за которыми царила кромешная тьма, и поскреб стекло ногтем.

— Смотрите-ка, стекла замерзли! Это тоже напоминает мне детство. По утрам, бывало, чтобы умыться, приходилось разбивать корку льда в кувшине, а он ведь стоял в комнате!

— Потому что тогда еще не было центрального отопления, — спокойно возразил Лекер.

Кроме Лекера, их было трое — трое «ночных», как их называли. Со вчерашнего вечера, с одиннадцати часов, они дежурили в этой большой комнате. И сейчас, в шесть утра, на них навалилась ночная усталость. На столах лежали остатки еды и три-четыре пустые бутылки.

На одной из стен загорелась лампочка величиной с таблетку аспирина.

— Тринадцатый округ, — прошептал Лекер, надевая наушники, — квартал Крулебарб.

Он схватил одну из вилок, вставил ее в гнездо.

— Квартал Крулебарб? Машина выехала. Что случилось?

— Вызывает постовой с бульвара Массена. Подрались двое пьяных.

Лекер аккуратно вывел крестик в одной из граф своей записной книжки.

— Что вы там делаете?

— Дежурим. Двое играют в домино.

— Кровяную колбасу ели?

— Нет. А что?

— Престо так. Кончаю. Что-то случилось в Шестнадцатом.

На стене против него был изображен огромный план Парижа; маленькие лампочки, вспыхивавшие на нем, обозначали полицейские участки. Как только там получали сигнал тревоги, лампочка немедленно зажигалась, и Лекер тотчас же вставлял вилку в соответствующее гнездо.

— Алло! Квартал Шаио? Машина вышла. Во всех двадцати округах Парижа, у синего фонаря над входом в каждый комиссариат, стояли одна или несколько машин, готовых выехать по первому же сигналу.

— Что у вас?

— Веронал.

По-видимому, женщина. Уже третья за ночь. Вторая жила в одном из фешенебельных кварталов Пасси.

Лекер проставил еще один крестик в другой графе. Мамбер за своим столом заполнял формуляры.

— Алло! Одеон? Что у вас стряслось? Угнали машину?

Это уже по части Мамбера. И тот, записав данные, снял трубку с другого аппарата и продиктовал приметы машины Пьедебефу, телеграфисту, голос которого доносился откуда-то сверху. С одиннадцати часов вечера это была сорок восьмая по счету украденная машина.

А для большинства парижан эта рождественская ночь была совсем иной. Сотни тысяч людей заполнили театры и кино. Тысячи других допоздна делали покупки в больших магазинах, где продавцы, валясь с ног от усталости, все еще суетились у почти опустевших полок. Тысячи и тысячи семей рассаживались вокруг стола, уставленного праздничной снедью, где на почетном месте красовалась жареная индюшка и непременно кровяная колбаса, изготовленная, наверное, как и та, о которой рассказывал Соммер, по семейному рецепту.

Разметавшись, спали в своих постелях дети, а родители бесшумно наряжали елку, расставляя под ней подарки.

В ресторанах и в кабаре уже за неделю до сочельника были расписаны все столики. А вдоль Сены тянулся длинный хвост бродяг в ожидании дарового ужина, который раздавала в эту праздничную ночь Армия Спасения.

Если бы не морозные узоры на окнах, дежурные и не знали бы, что на дворе такая стужа. В просторном, залитом желтоватым светом зале полицейской префектуры сейчас было тихо. Вот через два дня сюда снова набьется самая разношерстная публика: то явится какой-нибудь иностранец за видом на жительство, то придет кто-нибудь за правами на вождение машины, за визами или за другими справками.

Внизу, во дворе, в машинах, готовых к экстренным вызовам, дремали полицейские и водители. Но ничего особенного пока не произошло.

Крестики в записной книжке Лекера были весьма красноречивы. Даже не удосужившись их пересчитать, он знал, что в графе, отведенной под происшествия с пьяными, их около двухсот.

Но в эту рождественскую ночь полиция была снисходительна. Постовые миролюбиво убеждали пьяных расходиться по домам, не поднимая шума. И применяли силу только в тех случаях, когда какому-нибудь субъекту вино так ударяло в голову, что он начинал бить посуду или приставать к посетителям.

Примерно двести человек — среди них несколько женщин — забылись тяжелым сном прямо на полу за решеткой в разных полицейских участках.

Было зарегистрировано пять ножевых ранений, два у Порт д'Итали, три наверху, на Монмартре, но не в районе ночных кабаре, а в тех бараках, кое-как сколоченных из старых ящиков и прессованного картона, где ютится свыше ста тысяч североафриканцев.