Серебряный лебедь - Лампитт Дина - Страница 52

Когда в воздухе закружились первые снежинки, Мелиор Мэри тоже забеспокоилась. В тот день 1752 года вся ее усадьба быстро принимала облик обманчивого рая.

Этим летом Мелиор Мэри минуло сорок девять лет, но миром правит молодость, поэтому ей следовало выглядеть такой же юной и прекрасной, как всегда. Прежде всего она надела платье из тонкой серебристой ткани, а затем проследила, чтобы парикмахер вплел ей в волосы сиреневые ленты и чтобы на увешанные бриллиантами плечи непременно свисали длинные пушистые перья «а-ля Уэстон». Теперь она смогла занять свое место в небольшом холле, где приветствовала прибывающих гостей.

Митчел, ставший к тому времени таким же седым, как его хозяйка, стоял за дверью спальни и, когда она выходила, подал ей руку. Он по-прежнему любил ее, хотя со дня похорон Джона Уэстона ни разу больше на заговорил об этом, и его уродливое суровое лицо не выразило ничего, когда он в очередной раз увидел ее неувядающую красоту.

— Ну как? — спросила она.

— Очень хорошо, мисси. Говорят, вы занимаетесь черной магией и открыли секрет вечной молодости.

— Может быть.

Митчел искоса взглянул на нее.

— Я ничему не удивлюсь, глядя на вас.

Мелиор Мэри засмеялась.

— Вы просто несчастный шотландец, и мне хочется вас уволить.

— Вы пытаетесь сделать это уже на протяжении последних тридцати лет. Ступайте к своим гостям и перестаньте болтать чепуху.

Они спустились по лестнице в абсолютном молчании, но даже это не вызывало у них неловкости — так давно они знали друг друга. Мелиор Мэри, пребывая в блаженном неведении, постепенно стала во всем зависеть от него, и Митчел был уверен, что в случае его смерти ее воинственный дух ослабеет.

Прием удался на славу. Огонь ярко освещал Большую Залу, музыканты играли сладостные мелодии, приукрашивая тишину, и в этих переливчатых звуках свободно текла беседа. Затихал и возобновлялся хрустальный смех и болтовня, по мере того как картежники сосредоточивались на игре или, наоборот, расслаблялись. Среди всего этого великолепия царила Мелиор Мэри, блистательная и холодная, как драгоценный камень. В мерцающем свете свечей ей нельзя было дать больше двадцати пяти, и за ее спиной ходили разные сплетни и слухи, передававшиеся под прикрытием вееров или шелковых носовых платков. Почему она никогда не была замужем? Сколько ей лет на самом деле, девственница ли она? Правда ли, что ей предлагали руку и сердце самые уважаемые мужчины страны, а она всем отказывала? Какую тайну хранят эти прекрасные глаза? У кого был ключик к сердцу Мелиор Мэри Уэстон? Все эти вопросы очень волновали общество.

Но она ничего не слышала и спокойно села играть в карты, радостная и беззаботная, как девчонка. Шампанское и комплименты слегка вскружили ей голову. Напротив сидел вечно сердитый лорд Барраклоу; он смотрел на свои руки так, словно имел дело с самим дьяволом, а рядом с ней пристроился маркиз из Бата, который то и дело поднимал свой монокль и разглядывал нежный изгиб ее шеи.

— Если снегопад усилится, нам придется остаться на ночь, — сказал маркиз, в то время как его престарелая жена с невероятно заостренным книзу лицом злобно рассматривала ее.

— Черт подери, надеюсь, этого не случится, — ответил Барраклоу. — Не могу спать в незнакомой постели. Я должен знать постель, чтобы лечь в нее, и во время французских войн всюду возил с собой кровать. Проклятые французишки спалили ее. Никогда им этого не прощу. Я уж лучше разделю постель с язычником, чем пущу туда француза.

Лорд Бат оглушительно расхохотался, а леди Бат сурово нахмурилась. Мелиор Мэри же смеялась так, как смеялась только в юности.

Барраклоу продолжал ворчать:

— Я это говорю не в обиду вам, моя дорогая мисс Уэстон. Ваша кровать наверняка была бы для меня весьма удобной. — Таким образом он попытался извиниться, совершенно не отдавая себе отчета в двусмысленности своих слов и продолжая в том же духе, хотя Бат сотрясался от хохота. — По правде говоря, если бы мне пришлось выбирать между разными кроватями, я бы, скорее всего, предпочел вашу, но факт остается фактом, и, даже если снегопад усилится, я все равно уеду. Поэтому, Бат, будьте так добры, сообщите мне, если увидите, что погода ухудшается.

Но Барраклоу не предполагал, как могут обернуться его слова, и продолжал играть в карты, внимательно разглядывая их и не обращая никакого внимания на то, что маркиз уже плакал от смеха, а его жена нервно сглатывала слюну. А когда старик выкрикнул: «Играйте же, маркиз, играйте!» — Бат чуть не захлебнулся вином, а маркиза уже собралась выйти из-за стола, как вдруг Мелиор Мэри увидела нечто, заставившее ее даже немного привстать со стула.

Она сидела рядом с камином, и ее столик был таким же, как и остальные двадцать три, но из-за этого столика было видно, что происходит в холле, примыкающем к Большой Зале. Звон колокольчика оповестил о прибытии запоздалого гостя, но она лишь подняла глаза, зная, что у двери в холл дежурят двое лакеев и Митчел. В тот вечер Центральный Вход, ведущий прямо в Большую Залу, был закрыт.

Мелиор Мэри посмотрела на Митчела, который стоял в дверях, одетый во все черное и сверкая черными глазами. Он был немного насторожен, как будто ожидал чего-то плохого от человека, подходившего в этот поздний час к дому его хозяйки. Было одиннадцать вечера. И все же Мелиор Мэри смотрела на него как-то отстраненно, пока не увидела, что происходит событие из ряда вон выходящее: герой Нитсдейла вдруг опустился на одно колено и склонил голову. Он постоял так какое-то время, а потом согнулся в чрезвычайно почтительном поклоне.

Мелиор Мэри с удивлением наблюдала за ним и увидела руку, протянутую к нему, сухощавую сильную руку с изящными пальцами и красивыми ухоженными ногтями. Когда Митчел подносил эту руку к своим губам, на ней сверкнуло кольцо с темно-красным камнем. Она снова приподнялась на стуле, чтобы получше разглядеть гостя, но человек отступил в темноту. Пришлось ей выйти из залы и удовлетворить свое любопытство. Но, сделав несколько шагов, Мелиор Мэри почувствовала внезапную слабость в ногах, встревожилась, даже испугалась — судьба предлагала ей, Снежной Королеве, большую игру.

После первого зимнего снегопада в церкви монастыря Инглвуд было очень холодно. За час до полуночи в ней в одиночестве стоял на коленях монах, предпочитая лучше молиться, чем лежать, содрогаясь от холода, в своей крошечной тесной келье. Его пальцы замерзали, перебирая четки, и, произнося слова молитвы, он видел свое клубящееся дыхание.

Он не знал, почему его называют Маленьким Монахом, а некоторые — Молодым Монахом. Он вовсе не был маленького роста, как и не был старым или сумасшедшим. Этот человек средних лет, совершенно безобидный, как цветок, уже забыл, давно ли он живет здесь, потому что каждый следующий год был похож на предыдущий. Но ему казалось, что он так же молился на Рождество по крайней мере раз тридцать. После молитвы он поднимался с колен и год за годом совершал один и тот же ритуал — выходил на улицу, в темноту, убивал дюжину гусей, приносил их на кухню, ощипывал и очищал, чтобы на следующее утро братья могли позавтракать.

Но самому ему не нравилось есть этих гусей, и он отдавал свою порцию брату Аугустусу, который сидел в трапезной слева от него. Маленький Монах не ел гусей, так как очень любил их и всех знал по именам. Отнять жизнь хотя бы у одного было для него равносильно убийству ребенка. Но он все же выполнял свою тяжелую обязанность и никогда не уклонялся от нее, потому что был единственным человеком, пасшим гусей и коз. Он также ухаживал за шестью коровами, которые ежедневно отдавали монастырю свое молоко.

Маленький Монах всегда любил животных, и когда много лет назад он пришел в монастырь голодный и слабый, почти в бреду, его вернула к жизни лошадь аббата, у которой на ноге образовалась какая-то язва. Тогда он не знал, ни кто он, ни откуда пришел, и, как ни выспрашивали его монахи, ничего не мог им ответить. Но в его памяти что-то шевельнулось, он смешал разные травы и цветы и смазал рану животного. Когда нога лошади снова стала сильной и здоровой, его оставили в монастыре — было очевидно, что, пока за ним никто не приедет, он должен жить там и вступить в священный орден. После всего случившегося обитатели монастыря не смогли выгнать его на улицу.