Серебряный лебедь - Лампитт Дина - Страница 41

Джон хмыкнул:

— Репутация Мелиор Мэри сейчас одна из самых добрых в графстве, но напортить ей могут все, даже Вольфы. Да и Гэбриэль Родерик частенько к нам заглядывает. Она уехала, желая помочь своему королю. Вот и все.

— А вы не думаете, что на нее влияет Митчел? — спросила Елизавета уже по дороге к дому.

И снова Джон прочитал ее мысли:

— Нет, не может быть. Он же великий человек — участвовал в побеге Нитсдейла из крепости, видите ли…

Елизавета закивала — историю о подвиге Митчела она слушала уже сотый раз.

— …и это великолепно характеризует его. Нет, по-моему, все дело в Сибелле. Она почти ни слова не сказала за последние дни. Бедняжка чувствует себя совершенно потерянной без Джозефа.

Когда лошадь Джона и фаэтон Елизаветы въехали во двор, супругам снова стало ясно, что нити, связующие их всех между собой, по какой-то причине рвутся. Гиацинт вышел, чтобы принять лошадей, и Елизавета пригляделась к нему внимательнее обычного. Перемены были разительны ниспадающие кудри, тонкие черты лица оставались прежними, но губы приобрели какое-то скорбное и тревожное выражение. Казалось, юноша исчерпал свою любовь к жизни. Вокруг него витала какая-то безнадежность.

Мэтью увел лошадей, и Елизавета поняла, что сегодня они его больше не увидят. Гиацинт давно не ужинал со всей семьей, как бывало раньше, не приходил провести вечер с Джоном. Теперь он появлялся в замке только по чьей-либо просьбе, если был кому-то нужен.

Как будто для того, чтобы подтвердить предположения матери, во дворе появилась Мелиор Мэри. Не говоря ни слова, даже не глядя на человека, с которым так счастливо провела детство, она спрыгнула с седла, перекинула поводья через голову лошади и передала в руки Мэтью, словно лакею.

— Добрый день, — проронил он.

— Добрый день, — буркнула она, глядя прямо перед собой, и, ничего не добавив, пошла к дому.

Гиацинт виновато улыбнулся Елизавете, повернулся и пошел прочь, согнув спину под бременем своего несчастья.

Но то, что ожидало Елизавету в доме, было еще хуже. Раздевшись и приведя себя в порядок после прогулки, она отправилась в свою комнату — в это время она обычно угощала чаем дочь, падчерицу и других женщин, иногда гостивших в Саттоне. Но когда она позвонила, Клоппер, войдя в комнату, сообщила, что миссис Гейдж плохо себя чувствует и лежит в постели, а мисс Мелиор Мэри просто не хочет пить.

— Не хочет пить? Передай ей, что я желаю ее видеть, — сухо сказала Елизавета. — И позаботься о том, чтобы миссис Гейдж подали чай в постель. Не хочет пить! Что же дальше будет?

Но, когда несколько минут спустя Мелиор Мэри появилась в дверях, гневная речь, подготовленная Елизаветой, замерла у нее на губах. Она увидела, какую красавицу произвела на свет, и от этого зрелища слова застряли в горле. Перед ней стояла ее дочь, и при свете дня были хорошо видны все нюансы ее красоты — серебристые волосы, светящиеся сиреневые глаза, свежие розовые щеки и черные пушистые ресницы, похожие на нежные лепестки цветка.

— О, Мелиор Мэри, как я была бы счастлива увидеть тебя замужем! — воскликнула она, не подумав.

В ответ на ее слова дочь слегка пожала плечами и засмеялась, но если бы Елизавета лучше ее знала, то поняла бы, что это был не смех, а крик боли и отчаяния.

— Мне кажется, я не создана для замужества, мама, — вздохнула девушка. — Скорее всего, я навсегда останусь единственной хозяйкой Саттона, старой девой Мелиор Мэри Уэстон.

— Чепуха! — вскричала Елизавета с жаром. — Все, чего тебе не хватает, — это немного лондонской жизни, моя милая.

Дочь с улыбкой подошла к ней. Она была на три дюйма выше матери, чья миниатюрная фигура была одним из преимуществ для Александра Поупа, и в тот момент могло показаться, что старшая из них — Мелиор Мэри. Она обняла Елизавету за плечи.

— Дорогая моя, боюсь, что мне действительно будут предлагать выйти замуж. Но у меня слишком недомашний характер. Я не создана для однообразных ежедневных улыбок какому-нибудь скучному мужчине, не смогу каждый день заказывать его любимые блюда глупым поварам. А что касается постели с нелюбимым…

— Мелиор Мэри!

— Но ведь это так, не правда ли? Год за годом терпеть и копить в себе обиду? — Она отвернулась и посмотрела в окно. — И все же есть на свете любовь, мама. Есть страсть, способная превратить каждый день жизни в радость.

Елизавета молча смотрела на нее, не зная, что ответить. Дочь махнула рукой кому-то, проходившему по саду под окном.

— Кто там? — спросила мать.

— Всего лишь Митчел.

К большому облегчению Елизаветы, появилась возможность сменить тему разговора, и она заметила:

— Я не слишком хорошо знаю этого человека. Он кажется мне слишком молчаливым.

Мелиор Мэри снова невесело засмеялась.

— О, при необходимости он может говорить много.

— По-моему, лучше ему вернуться в Рим.

— Митчел не может этого сделать, мама. Уж он-то знает, что такое любовь и преданность. Он готов был умереть ради графа Нитсдейла, а теперь предметом его обожания стала я.

— Что ты говоришь?

— Ничего! Ничего такого, что могло бы тебя встревожить. Он моя собака, мой раб, моя правая рука — называй, как хочешь.

Елизавета села.

— Я думала, что эту роль играет Мэтью Бенистер.

Мелиор Мэри взглянула на нее ледяными глазами.

— Значит, ты неправильно думала, мама.

Как будто что-то отбрасывая от себя, она тоже села и, чтобы прекратить дальнейшие расспросы, предложила:

— Мне так хочется чаю! Может быть, мы начнем без Сибеллы?

— Сибелла не придет. Она нездорова.

— Да?

Их глаза встретились. Мелиор Мэри смотрела так пристально, что взгляд Елизаветы вдруг приобрел странное оборонительное выражение.

— Что с ней? Давно она больна?

Елизавета расправила складки платья.

— Сибелла в последнее время сама не своя. Ну а недомогание, кажется, появилось только сегодня.

Воцарилась тишина, наполненная тысячами вопросов, о которых Елизавета даже не могла догадаться.

— Интересно, в чем же дело? — спросила Мелиор Мэри так тихо, что ее голос не потревожил бы даже спящего младенца.

— Не знаю. Мелиор Мэри, почему ты так странно глядишь на меня? О чем ты думаешь?

Наследница поместья Саттон посмотрела сначала на кончики своих пальцев, потом на складки платья у себя на коленях и наконец ответила:

— Так, ни о чем, мама. Совсем ни о чем.

Но это «ни о чем» означало совсем обратное.

В напряженной тишине вошли две служанки, неся перед собой подносы с чаем и со всем, что к нему полагалось. Елизавета вдруг обнаружила, что сидит и считает на пальцах: в последний раз Джозеф был в Англии в начале апреля, а сейчас сентябрь. Могло ли это быть тем, о чем она думала? Но если он оставил Сибеллу в таком положении, то наверняка бы уже проявились какие-нибудь внешние признаки.

Она решила идти напролом и, очень твердо посмотрев на дочь, спросила:

— Сибелла о чем-то говорила тебе? Не бойся, скажи мне. Если в Саттоне скоро появится ребенок, мне бы очень хотелось об этом знать.

— Ребенок? — удивленно переспросила Мелиор Мэри. — Знаешь, мама, я совсем другое имела в виду, но когда ты об этом сказала… Возможно.

Елизавета еще никогда не была так откровенна, как в тот момент:

— Послушай, девочка моя. Не скрывай от меня ничего. Ты ведь подразумевала именно это?

Мелиор Мэри опустила глаза.

— Может быть. Ты мудрее меня. Если бы я как следует переварила в себе свои догадки и пришла к правильному выводу, тогда ты бы тоже об этом узнала.

Елизавета, помолчав всего секунду, произнесла:

— Есть только один способ найти правильный ответ — прямо спросить обо всем Сибеллу.

В своей комнате над конюшнями плакал Мэтью Бенистер. Он плакал о том, что не знает, кто его родители, о том, что никогда не испытал ни материнской любви, ни отцовской строгости, ни привязанности брата или сестры. Он плакал оттого, что его сердце разрывалось между Мелиор Мэри и Сибеллой. И оттого, что в конце концов ему пришлось предать их обеих.