Приемыш черной Туанетты - Джемисон Сесилия Витс - Страница 33

— Деа! Селина! — И тихо склонился вперед на сильные руки, протянутые ему навстречу.

Далеко, далеко слышался нежный голос:

— Это Филипп! Да, это Филипп!

И он почувствовал, как его обхватили чьи-то руки и понесли далеко, далеко, — он не знал куда. Он пребывал в блаженном покое, слыша, как сквозь сон, шелест листьев и отдаленное пение птиц.

Глава 35

Постель из роз

Когда Деа, отправляясь к первому причастию, увидела изнуренную, оборванную фигурку у ворот, она не узнала в ней своего прежнего веселого маленького друга.

Эта встреча была не та, какую рисовала себе Деа. Но и такой он был не менее желанным гостем, а то, что он был болен и нуждался в ее помощи, делало Филиппа еще дороже.

Когда ее дядя, после тщетных попыток уговорить брата переселиться во Францию, начал перестраивать поместье Детрава, Деа упросила его, чтобы домик и комната Филиппа остались в прежнем виде. Ей хотелось, чтобы по возвращении он застал все таким, как оставил. И тогда Селина после своей потери — она верила, что Лилибель утонул в реке, — решила расстаться со своей стойкой и поселиться у Деи экономкой. Она и Деа находили удовольствие готовить комнату к приезду мальчика, которого обе так горячо любили. Поэтому Филипп, очнувшись от обморока, увидел себя на своей белой кровати, над ним ласково склонилась Селина, с мокрым от слез лицом, а Деа молча гладила его худые загорелые руки.

Несколько мгновений Филипп молчал, со счастливой улыбкой глядя на них. Затем он спросил, вернулся ли Лилибель.

При этом имени Селина с рыданием отвернула от него лицо.

— О, мистер Филипп, вы не знаете, видно, что моего бедного Лилибеля нет на свете уже целый год, что он утонул в реке!

— Нет, он не утонул, Селина! — воскликнул Филипп, стараясь приподняться и преодолеть свою слабость.

И он слабым, но счастливым голосом рассказал Селине о возвращении Лилибеля из Нью-Йорка, а Деа и Селина слушали его с возгласами изумления и радости.

— И подумайте только, — говорила Селина, плача и смеясь одновременно. — Я носила глубокий траур по этому мальчику больше года, и теперь надо его снять, а мое платье еще совсем новое!

Пока Филипп рассказывал о своих приключениях, у дверей послышался шорох, и вошел Лилибель.

— Как же ты отыскал меня? — спрашивала Селина, придя в себя.

— Двоюродная сестра в деревне сказала мне, где вы, а когда я не нашел мастера Филиппа на ступеньках церкви, я пошел прямо сюда. Видишь, Ма, я не умер и обещаю вести себя хорошо. Я помогу тебе ухаживать за мастером Филиппом, потому что он очень болен, и… и… я больше не стану удирать, я не люблю ездить на пароходе, да и не люблю ходить пешком.

Лилибеля оставили в доме Детрава. Деа смотрела на него, как на героя, когда узнала о его преданности Филиппу во время долгого и тяжелого путешествия.

После того, как Филиппа искупали и одели в чистое белье, взятое из старых вещей, которые Селина хранила, как сокровище, — его уложили опять в постель, и мистер Детрава привел доктора — того самого, который сообщил Филиппу о смерти Туанетты.

— Он серьезно болен — очень слаб но если мы одолеем жар, то хороший уход и усиленное питание поставят его на ноги, — говорил доктор, покидая комнату с мистером Детрава.

Филипп лежал, блаженно улыбаясь: он достиг дели своего путешествия, он отыскал Дею и Селину, и было так хорошо лежать на своей постели, в безопасности и спокойствии! Через минуту он уснул, а когда проснулся, то увидел Дею и Селину, сидевших у его кровати, а «детей» — в клетке на маленьком столике у окна, весело прыгавших и игравших.

Какая славная, чудная — его старая комната! Как нежны и успокоительны звуки, врывающиеся в открытое окно: пение птиц и шелест листьев. Никогда еще странник не находил в конце своего путешествия такой тихой пристани, усыпанной розами! Селина ухаживала за ним, как за больным ребенком, а Деа возбуждала его аппетит свежими фруктами и вкусными лимонадами, и даже художник оставлял свою комнату, чтобы навестить больного мальчика.

Отец Деи был так же нелюдим и такой же мечтатель, как прежде, но он помнил доброту Филиппа к его девочке в дни их страданий и нужды и хотел всячески выказать свою благодарность: он приносил ему свои хорошенькие статуэтки, он продолжал лепить, хотя уже не продавал свои произведения, и они наполняли все его комнаты. Филипп всему радовался и всем интересовался только из присущей ему деликатности, но редко приходил он в восторг, редко проявлял прежний пыл при виде того, что ему нравилось. Большей частью он спал и только жаловался на слабость; иногда он смеялся чему-нибудь, но исчезли в его смехе прежние заразительно веселые нотки. Иногда он говорил о своем будущем, о том времени, когда выздоровеет, о том, что будет делать и куда поедет, но относился к этому довольно спокойно. Часто у него поднимался жар, и тогда он беспрерывно говорил о своем путешествии и приключениях, а Деа и Селина слушали его со слезами и с болью в сердце. Если бы он не уехал с этими богачами на север, он был бы здоров и счастлив — он был бы прежним веселым Филиппом Туанетты, а не этой слабой, измученной тенью, которая лежала перед ними.

Однажды, когда Филипп дремал, его разбудила слеза, упавшая на его лицо. Открыв глаза, он увидел отца Жозефа, наклонившегося над ним. В одно мгновение слабые ручки Филиппа обвились вокруг шеи священника, и он зарыдал на его груди.

— Дитя мое! Дитя мое! — мог только произнести отец Жозеф, гладя худую щечку и шелковистые волосы мальчика.

Оправившись от волнения, Филипп с грустью проговорил:

— Мне так жаль, отец Жозеф, но я не мог ничего поделать, — крошка Снежинка замерзла в горах! Я целый день носил ее в моей куртке, но она не ожила, и я похоронил ее под деревом и поставил камень на могиле.

Отец Жозеф улыбнулся и вытер слезы.

— Я никогда не воображал, что мои «дети» поедут так далеко.

— Но остальных я принес. Я обещал заботиться о них и делал все, что мог. Я принес их вам, вон они у окна!

— Хорошо, дитя мое, я видел их. Они так же веселы и милы, как прежде. Ты хорошо присматривал за ними, — отвечал отец Жозеф, нежно поглаживая его горячую руку. — Но не будем говорить о них теперь: ты болен, и есть много других вещей, о которых я должен поговорить с тобой.

— Мне нужно бы спросить вас кое о чем, — прервал его Филипп, — но теперь уже это не важно. Я только Филипп Туанетты, и незачем мне теперь знать это.

— Нет, мое милое дитя, ты должен знать, мой долг сообщить тебе. Обещаешь ли ты лежать смирно и спокойно слушать, что я скажу тебе о твоих родителях?

— Да, отец Жозеф, я буду лежать смирно и слушать; но я все равно только Туанеттин Филипп — и всегда им и буду.

И отец Жозеф по возможности коротко и ясно рассказал Филиппу о его отце и матери, о его будущем состоянии и положении. Филипп слушал обо всем равнодушно, пока священник не упомянул фамилии Эйнсворт: при этом имени мальчик вскочил, вспыхнув, и вскричал:

— Нет, нет! Я не Филипп Эйнсворт. Я не хочу этого имени. Я не хочу денег. Пусть Люсиль и малютка получат деньги. Я хотел быть Филиппом Эйнсвортом, я любил их и старался, чтобы они полюбили меня, но они не хотели! Я слышал, как мадам Эйнсворт сказала, что они не любят меня, что я им надоел, поэтому я и убежал от них! Я рад, что моя мама была Детрава и что Деа моя родственница. Я люблю Дею и мистера Детрава, но я не хочу, я не могу любить мадам Эйнсворт после того, что она говорила!

— Дитя мое, но она ведь не знала, что ты ее внук.

— Все равно, она могла бы полюбить меня; мистер дворецкий, Бассет, любил ведь меня, и, по его словам, я был совсем неплохой мальчик, а они не любили меня и никогда не полюбят! Я вернулся, чтобы опять быть Туанеттиным Филиппом, только Туанеттиным Филиппом! — повторял он возбужденно.