Приемыш черной Туанетты - Джемисон Сесилия Витс - Страница 19

— Да, это было ужасно, моя дорогая! — гневно сказала мадам Эйнсворт. — Но, может быть, Гледис все-таки подумала, что он шутит…

— Нет, нет, бабушка, я уверена, что она поверила ему. Я была так расстроена, что не могла остаться до конца урока, и велела мадемуазель сейчас же поехать домой, и… и… я не могу больше показываться с таким невоспитанным мальчиком!

— Тебе и не придется, дорогая! Я поговорю с твоей теткой… Ему не позволят никуда ходить с тобой, он не должен так расстраивать тебя.

Спустя час между мадам Эйнсворт и ее невесткой произошло неприятное объяснение, закончившееся прекращением уроков танцев для Филиппа.

— Его надо строго наказать, Лаура, — настаивала мадам Эйнсворт. — Он не должен был огорчать Люсиль. Бедная девочка едва не заболела. Его непременно надо наказать!

— Но как могу я наказать его только за то, что он был правдив! — оправдывала мальчика миссис Эйнсворт. — Он не знал, что неприлично говорить правду!

— Ему надо внушить, что не всегда можно говорить правду, — сердито отвечала мадам Эйнсворт.

— Я не могу заставить его понять это! Правдивость — его отличительная черта. Я могу отменить уроки танцев, но не могу наказывать Филиппа за правду.

Глава 21

Бедная кукла падает в обморок

Прошла зима, и наступило время ранней весны. Филипп стал беспокоиться и тосковать по дому. Мистер Эйнсворт говорил, что в марте они уедут на юг, и Филипп считал дни, пока наступит этот, обычно — суровый, а на этот раз солнечный и теплый месяц.

Однажды за уроком рисования — Филипп ежедневно занимался с начала зимы и сделал успехи, приводившие мистера Эйнсворта в восторг, — он вдруг оторвался от работы и спросил с тревогой в голосе:

— Скоро мы уедем, папа? Уже март, а вы говорили, что мы уедем в марте.

— Разве тебе не нравится здесь, Филипп? Здесь хорошо. Мне не хочется уезжать, пока стоят эти чудесные дни.

— Но, папа, отцу Жозефу уже время вернуться, а я должен быть дома к его приезду.

— Почему должен?

— Потому что у меня его «дети», и я должен передать их ему. Он оставил их мне только до своего возвращения, и нехорошо задерживать их дольше. Да мне еще нужно кой о чем расспросить его.

— О чем, Филипп? Что тебе нужно спросить у него?

— О моем отце и матери. Мамочка говорила, что он мне все скажет, что у него лежат какие-то бумаги для меня.

— В самом деле? Она это говорила? — изумился мистер Эйнсворт. — Почему же ты не сказал мне этого раньше?

— Не догадался, папа. Да это было бы ни к чему, раз он уехал. Но теперь, если он вернулся, мне ужасно хочется повидать его и расспросить.

— И я хочу повидать его, дорогой мой. Я напишу священнику церкви св. Марии — отец Мартин, кажется? Он известит нас, вернулся ли отец Жозеф и куда ему можно написать.

— Да, отцу Мартину это должно быть известно, — подхватил нетерпеливо мальчик. — А нельзя ли спросить его и о Дее? Я боюсь, что у нее вышли деньги и ей опять не удается продавать статуэтки. Мне необходимо вернуться и помочь ей.

— Мой милый, у меня есть для тебя приятные новости о Дее, — сказал мистер Эйнсворт, улыбаясь и глядя на пылающее лицо мальчика. — Я хотел, чтобы мама передала тебе их: она так счастлива, когда может сказать тебе что-нибудь приятное, но мне совестно заставлять тебя ждать. Нынче утром я получил письмо от мистера Детрава. Помнишь, я рассказывал тебе о моем приятеле? Он поехал в Новый Орлеан, предполагая, что отец Деи — его брат, которого он давно уже разыскивает. И он оказался прав. Теперь Деа хорошо обеспечена, ее дядя очень полюбил свою маленькую племянницу.

На лице Филиппа во время этого рассказа отражалось изумление и радость.

— Как я рад, что есть кому теперь позаботиться о Дее! — воскликнул он. — Теперь она не будет голодать, как прежде, бедняжка. И для отца она сможет покупать все книги, какие ему только нужны. Как она должна быть счастлива! Ах, как мне хочется поскорее увидеть ее, чтобы сказать ей, как я рад за нее!

— Ты скоро увидишь ее, мой милый: если отец Жозеф вернулся, мы поедем на юг через одну-две недели.

Филипп был в сильном возбуждении. Вернуться в свой старый дом, увидеть Дею и отца Жозефа… Одна только мысль об этом доставляла ему безграничную радость. Он смеялся и болтал беспрерывно и был так взбудоражен приятными новостями, что с трудом мог заниматься.

Последнее время ему было очень не по себе. Со времени злополучного эпизода на уроке танцев мадам Эйнсворт обращалась с ним сурово, а Люсиль смотрела на него с таким пренебрежением, что он понял, как серьезно обидел ее. Но теперь ему нечего было печалиться: он скоро уедет от них, он уедет домой!

«И не нужно! — думал он. — Она никогда не полюбит меня, она относится ко мне хуже, чем к своей собачонке».

Однажды, когда девочка вернулась с гулянья не в духе, Филипп сидел в комнатке дворецкого, прячась за чуть-чуть прикрытой дверью, с очень таинственным видом. Вдруг из залы понеслись пронзительные крики, они наполнили дом и заставили выйти на лестницу мадам Эйнсворт, бледную и дрожавшую от ужаса. Гувернантка стояла на стуле, подобрав юбки самым непрезентабельным образом, а Люсиль карабкалась на стол, ее волосы развевались, шляпа болталась на спине, с безумно расширенными от страха глазами она не переставала испускать дикие вопли.

Храбрее всех оказалась Елена, гнавшаяся за каким-то маленьким предметом, скользившим по полу на другом конце залы: она старалась ударить его зонтиком, но никак не могла попасть, и маленький предмет исчез в щелочку двери, ведшей в комнату дворецкого.

— Что такое, в чем дело? Люсиль, дорогая, ты ушиблась? — кричала с лестницы мадам Эйнсворт.

— Мыши, белые мыши! — визжала Люсиль. — Они в зале, они бегают по полу. Ай, ай, боюсь!

— Les souris, les petites souris, elles sont partout! [2]— кричала гувернантка, еще выше подбирая платье.

— Где они? Ай, где они? Они лезут по ножкам на стол? — визжала Люсиль.

— Sont-elles sous la chaise? [3]— стонала гувернантка.

— Они убежали, — с победным видом воскликнула Елена, размахивая зонтиком. — Они убежали в комнату дворецкого.

— Скорее закройте двери, чтоб они опять не вбежали, — распорядилась мадам Эйнсворт, подбегая к Люсиль и обнимая ее. — Моя дорогая, девочка моя! Ах, ах, ей дурно! Бегите за уксусом. Скорей, скорей! Дайте воды! — кричала старая леди, в то время как Люсиль, будто подрезанный сноп, упала на руки бабушки.

Поднялась невообразимая суматоха. Девочку уложили на софу и послали кучера за доктором.

Филипп, которому и не снилось подобное завершение его маленькой комедии, чувствовал себя настоящим преступником, когда прятал какой-то белый комочек в карман, поспешно обрывая длинную черную нитку. Он был перепуган случившимся с Люсиль, побежал в свою комнату и бросился на кровать.

Когда Люсиль очнулась, что произошло вскоре и задолго до приезда доктора, в гостиную важно вошел Бассет, дворецкий, с непроницаемым, застывшим, как маска, лицом и тихо спросил, что случилось.

— Они вбежали в вашу комнату, Бассет, — строго сказала мадам Эйнсворт, стоя на коленях перед софой и продолжая растирать ручки девочки.

— Кто, мадам? Кто вошел в мою комнату? — переспросил Бассет с изумлением.

— Как кто? Мыши! Елена видела, как они вбежали к вам, и вы должны были их видеть.

— Я ничего не видел в моей комнате, я сейчас оттуда. С вашего позволения, мадам, здесь какое-то недоразумение.

— Что?! Вы хотите сказать, что мне все это показалось, померещилось, что их не было здесь, белых мышей этого мальчика, которых он выпустил в залу, чтобы напугать мисс Ван-Нарком?

— Боже меня сохрани! Нет, мадам, белые мыши мистера Филиппа никогда не бывали в моей комнате.