Приемыш черной Туанетты - Джемисон Сесилия Витс - Страница 17

Девочка улыбнулась и подала незнакомой леди руку.

— Очень рада видеть вас, — проговорила она звонким чистым голоском, с видом хозяйки дома. — Мне кажется, я слыхала о вас от бабушки. Вы только что вернулись из-за границы, не так ли?

— Мне остаться, пока мадемуазель вернется к себе? — спросила гувернантка.

— Барышня желает оставить Пушка с собой? — спросила горничная.

— Вы все можете идти. Я сейчас приду, — ответила маленькая наследница, горделиво повернув голову. — Ты, Елена, сними с Пушка одеяльце и дай ему маленький, самый маленький кусочек бисквита и одну карамельку.

И, снова повернувшись к гостье, она начала с ней беседу о новостях дня, и у нее был умный и важный вид взрослой женщины.

Когда девочка решила, что достаточно побеседовала с бабушкиной приятельницей, она поднялась, церемонно простилась и неторопливо двинулась из комнаты.

Обе дамы с восхищением следили за ней, и, когда она вышла, мадам Эйнсворт проговорила:

— Разве я не права?

— Она восхитительна, она прелестна! — горячо подхватила приятельница. — Так умна, так грациозна и мила! Боже, какой фурор произведет она, когда подрастет!

Глава 18

Маленький приемыш

За час до обеда приехали мистер и миссис Эйнсворт со своим багажом: сундуками и корзинами, с Филиппом и «детьми» отца Жозефа. Они прошли в свои комнаты, на третий этаж. Мадам Эйнсворт поместила маленькую наследницу с ее окружением во втором этаже, который всегда занимали сын и невестка. Это совсем не понравилось приехавшей миссис Эйнсворт, и она недовольно вздохнула, поднимаясь на последний этаж, а когда увидела крохотную комнатку, больше похожую на чулан, предназначенную для Филиппа, — многозначительно взглянула на мужа.

— Это показывает, какой прием ожидает нас, лучше, кажется, отправиться в гостиницу.

— Милая Лаура, матушка никогда не простит нам этого. Отнесемся ко всему с легким сердцем и не будем сводить счеты с матерью за ее нелюбезность. Филиппу будет удобно и здесь, а мне предложенные комнаты нравятся не менее нижних.

— Я боюсь встречи твоей матери с Филиппом, — проговорила Лаура, когда они готовы были сойти к обеду. — Если она отнесется к мальчику холодно, он сразу почувствует это, я заметила — он очень чуток. Обратил ли ты внимание, как он боится всего грубого и неприятного?

— Не тревожься заранее, моя дорогая, — успокаивал жену мистер Эйнсворт. — Предоставь мальчику самому найти путь к ее сердцу — он так мил. Может быть, когда матушка увидит его, и она заметит сходство мальчика с моим братом, когда тот был ребенком. Этим летом, бывало, когда мы гуляли с Филиппом по полям и лесам, я часто чувствовал себя вновь ребенком, до того живо переносил он меня в пору нашего счастливого детства. Ты знаешь, брат Филипп был для матери совершенством, а я — я всегда был в чем-нибудь виноват. — И мистер Эйнсворт вздохнул при воспоминании о случаях несправедливости, которые он простил, но не забыл.

Мадам Эйнсворт в одном из самых богатых своих платьев, украшенном невероятным количеством драгоценностей, нетерпеливо ходила по гостиной в ожидании обеда.

«Если Люсиль обедает с нами, то и этот найденыш будет тоже обедать здесь, — сердито думала она. — Я не могу и намекнуть Лауре, что он должен есть отдельно, а у него, вероятно, ужасные манеры».

Когда мистер и миссис Эйнсворт, по обе стороны от Филиппа, вошли в гостиную, их ждал весьма холодный прием. Старая леди погрузилась в свое кресло и сидела с видом оскорбленной королевы; лицо ее было сурово, глаза сверкали, как стальные иглы. Она позволила сыну поцеловать себя и, подставив щеку невестке, холодно проговорила:

— Как вы поживаете, Лаура?

Мистер Эйнсворт, вспыхнув, дрожащим голосом проговорил:

— Матушка, вот наш приемный сын, другой Филипп. Надеюсь, вы полюбите его. Милый мой мальчик, эта дама — моя мать, я уверен, ты полюбишь ее, как любишь нас.

Филипп тотчас же с готовностью двинулся вперед и протянул руку с приветливой улыбкой.

Мадам Эйнсворт поднесла к глазам лорнет и устремила на мальчика неласковый пристальный взгляд, затем, протянув кончики пальцев, резко проговорила:

— Итак, это новый член вашей семьи? Где же сходство, о котором столько трубили? Этот мальчик очень смугл, а мой внук был блондин.

Филипп отпрянул назад, словно ужаленный, он почувствовал в старой леди врага. Он был удивлен и огорчен.

Миссис Эйнсворт ласково обняла его и сказала:

— Пойдем, милый, посмотрим картины, пока твой папа? побеседует с мадам Эйнсворт. Вот, — продолжала она тихо, останавливаясь перед портретом молодого человека в офицерской форме, — это брат твоего папы, погибший на войне. Папа? находит, что ты похож на него, когда тот был ребенком; он много рассказывал мне об этом еще до того, как я увидала тебя.

Шесть месяцев, за которые Филипп Туанетты превратился в Филиппа Эйнсворта, довольно сильно изменили его. Горе, пережитое им, и новая жизнь, и обстановка, к которой пришлось привыкать, — все это нелегко далось мальчику. Детская округлость совсем исчезла с его лица, он вытянулся и похудел, а от долгого пребывания на горном воздухе его щеки загорели. Теперь это был красивый, мужественный мальчик, иногда застенчивый, но всегда изящный и вежливый.

Сказать, что Филипп никогда не жалел о своей прежней жизни, было бы неправдой. Временами, в течение этого дивного лета, на него находила тоска, и он с грустью вспоминал о своей мамочке и об их старом саде, тосковал по Дее, Селине и даже Лилибелю. Иногда ему недоставало его любимца Майора и мелодичных песен Певца, часто казалось, что в густом северном лесу он слышит нежное «чик-чирик, чик-чирик». Тогда он уходил от всех, ложился где-нибудь под деревом и плакал. В такие минуты его всегда утешали «дети» отца Жозефа.

— Мы скоро вернемся домой, — говорил им Филипп с уверенностью. — Приедет отец Жозеф. Наступит весна, и мы будем опять дышать сладким запахом жасмина и олив! — Но никому больше, кроме «детей», не высказывал он своих жалоб и надежд; он казался всегда весел и спокоен, всегда был чем-нибудь занят.

Миссис Эйнсворт и Филипп продолжали разглядывать картины, когда в зал вошла маленькая наследница с гувернанткой. Филипп взглянул на девочку, и ему вспомнилась большая кукла, которую он видел под Рождество в окне магазина. Девочка была в белом шелковом платье, отделанном тонкими дорогими кружевами. Как на кукле, на ней были голубые шелковые чулки и изящные маленькие туфельки, с узенькими ремешками вокруг ноги. В одной ручке она держала букет и, церемонно поздоровавшись с дядей и теткой, подошла к Филиппу и, протянув ему кончики пальчиков точно как бабушка, проговорила:

— Как вы поживаете? Очень рада видеть вас!

Затем она отошла и оглядела его с ног до головы.

Эта сцена мало смутила, а скорее рассмешила Филиппа. Ему казалось, что большая кукла сошла с витрины магазина и пропищала: «Как вы поживаете». И он начал весело болтать с ней, пока мадам Эйнсворт не рассадила их по разные стороны стола.

Для Филиппа выглядело забавным, что важная, красивая дама, сидевшая возле девочки, относится к ней с таким уважением, что позади нее стоит Елена в белом чепце и что статный дворецкий в ливрее сгибается перед девочкой чуть ли не вдвое.

Мистер и миссис Эйнсворт жили все лето в аристократических отелях, и Филипп привык к прислуге и ко всевозможным церемониям, но он никогда не видал ничего подобного этому обеду. Он едва успевал есть — так был поглощен своими наблюдениями. Когда дворецкий менял его тарелки, он громко благодарил и смотрел на него с улыбкой, как на старого друга, и дворецкий, старавшийся иметь вид истукана, думал про себя: «Славный малыш! Я бы улыбнулся ему в ответ, если бы только посмел!» Но Филипп и так чувствовал какую-то близость между ними. Дворецкий так понравился ему, что он хотел чем-нибудь выразить свою симпатию и начал помогать при замене тарелок, но мадам Эйнсворт строго посмотрела на него, а красивая дама, сидевшая возле Люсиль, нахмурилась, и даже его отец и мама не скрывали неудовольствия. Филипп же хотел только услужить, но, может быть, это было неприличным на таком важном обеде? И он раздумывал, каждый ли день здесь так обедают и как должен уставать дворецкий, меняя столько тарелок. Он очень обрадовался, когда обед, наконец, окончился и они опять очутились в гостиной. Он вспомнил «детей», оставленных у себя в комнатке, и раздумывал, пожелает ли красноволосая девочка увидеть их; хотя она казалась совсем куклой, но он был уверен, что ей понравятся «дети» отца Жозефа. Поэтому, улучив минуту, когда старшие занялись рассматриванием эскизов господина Эйнсворта, он подошел к Люсиль и спросил ее, не хочет ли она посмотреть «детей» отца Жозефа.