Маленькая хозяйка Большого дома. Храм гордыни. Цикл гавайских рассказов - Лондон Джек - Страница 65

— Если я на это решусь, — откликнулась она с бледной улыбкой.

Он кивнул.

— Но, может быть, я и не приму такого решения. Я сама еще не знаю. А что, если это все сон, и вот я проснусь и войдет Ой-Ли и удивится, как долго и крепко я спала.

Она собралась уходить, медленно и неохотно пошла, а, пройдя шагов десять, вдруг резко обернулась.

— Дик, — позвала она его. — Ты сказал, что у тебя на сердце, но не сказал, что у тебя на уме. Не делай глупостей. Помни Дэнни Хольбрука. Смотри, чтобы на охоте не было несчастного случая!

Он покачал головой и подмигнул, точно находил такое увещевание крайне забавным, а в глубине души изумлялся ее чутью, тому, что она так чутко угадала его решение.

— Чтобы я все это бросил? — солгал он, широким жестом обнимая дом, имение и все свои проекты. — И мою книгу о скрещивании различных пород? И первый годовой домашний аукцион, и ярмарку племенного скота?

— Конечно, это было бы нелепо, — согласилась она, и лицо ее прояснилось. — Но, Дик, что касается моей нерешительности, то ты будь уверен, от всей души прошу тебя… — Она остановилась, как бы ища слов, и продолжала жестом руки, подражая его жесту и как бы обнимая Большой дом со всеми его сокровищами: — Все это сейчас никакой роли не играет, знай.

— Неужели же я не убежден в этом! — искренно воскликнул он. — Женщины бескорыстнее тебя нет…

— Да, еще знаешь что, Дик, — перебила она его, как бы озаренная новой мыслью, — если бы я любила Ивэна так безумно, как ты думаешь, ты имел бы для меня так мало значения, что раз уже другого выхода нет, я бы должна была примириться с несчастным случаем на охоте. А вот, видишь, я не хочу. Вот тебе и загвоздка, обдумай-ка это.

Она сделала еще шаг и, по-видимому, все еще не желая уходить, обернулась и прошептала через плечо:

— Багряное Облако, мне страшно, страшно грустно… и как бы там ни было, а в душе я так счастлива, что ты меня все еще любишь.

Дик успел посмотреться в зеркало, прежде чем вернулся Блэйк. Он увидел, что вчерашнее выражение, так испугавшее накануне гостей, застыло. Теперь уже ничто не могло его смыть. «Ну что же, — подумал он, — нельзя жевать зубами сердце, чтобы это не оставило следов». Он вышел в спальный портик, взглянул на портрет Паолы под барометром и тоже повернул его к стене, сел на кровать и долго смотрел на пустое место, потом встал и снова повернул портрет обратно, лицом к себе.

— Бедная девочка, — прошептал он, — не легко просыпаться так поздно!

Он долго смотрел, и вдруг глазам его ясно предстала все та же картина: она, залитая лунным светом, прильнула к нему, к Грэхему, тянется к его губам.

Он быстро встал и тряхнул головой, словно отгоняя призрак.

К половине десятого он покончил с письмами; на столе было чисто; оставалось только несколько записей со справками, которые могли ему понадобиться при разговорах с управляющими о шортхорнах и ширах. Он стоял у окна и, когда вошел Менденхолл, с улыбкой махал рукой отъезжавшим в автомобиле Льют и Эрнестине. И ему, и подошедшему вслед за ним Мэнсону Дик умудрился, совещаясь по очередным делам, как бы мимоходом внушить многое из своих широких планов на будущее.

— Мы должны зорко следить за потомством Короля Поло, — сказал он Мэнсону. — У нас есть все данные ожидать лучшее, чем то, что мы получили от Нелли с Альбертом. В этом году у нас не вышло, но в будущем или в последующем, рано или поздно, Король Поло должен дать нам настоящего богатыря.

В дальнейшем разговоре и с Мэнсоном, и с Менденхоллом Дик упорно настаивал на возможно более широком, практическом применении его метода скрещивания.

После их ухода он по домашнему телефону вызвал О-Поя и приказал провести Грэхема в оружейную, чтобы он выбрал себе ружье и прочее снаряжение.

Он не знал, что к одиннадцати часам Паола поднялась по тайной лестнице и теперь стояла за книжными полками и прислушивалась. Она думала войти, но, услышав его голос, остановилась. Она слышала, как он по телефону говорил с Хэнли о строившейся плотине на Бьюке.

— Кстати, — раздавался голос Дика, — вы просмотрели отчеты с Мирамаре?.. Отлично. Вы не верьте им. Я с ними совершенно не согласен: вода там есть. Я нисколько не сомневаюсь, что нам удастся вырыть артезианский колодезь. Отправьте туда немедленно все, что нужно для буровых работ. И пусть ищут. Почва великолепная, и мы в пять лет, не больше, должны в десять раз повысить ценность этой сухой дыры…

Паола тихонько вздохнула и, повернув обратно по винтовой лестнице, вошла в библиотеку.

«Неисправимое Багряное Облако, все сажает свои желуди! — думала она. — Вот он работает и спокойно обсуждает плотины и колодцы, чтобы в будущем насадить еще больше желудей! И все это сейчас, когда весь его личный мир рушится».

Дик никогда не узнал, что Паола подошла к нему так близко в своей смертельной тоске, подошла — и прошла своей дорогой. Он снова вошел в свой спальный портик уже не бесцельно, а чтобы в последний раз пробежать заметки в блокноте, лежавшем возле кровати. Все было в порядке. Оставалось еще только подписать то, что он в это утро продиктовал, ответить на несколько телеграмм… затем завтрак и — в горы на охоту. Что ж? Он все хорошо обдумал. Вся вина ляжет на Фурию. Он решил, что при нем должны быть свидетели, либо Фрейлиг, либо Мартинес. Но не оба. Довольно и одной пары глаз к моменту, когда мартингал порвется и кобыла взовьется на дыбы и свалится в кусты, подмяв и его. А тогда пусть свидетель услышит, как за этим «несчастным случаем» последует и катастрофа — раздастся выстрел ружья.

Мартинес более нервный, чем скульптор, и потому, решил Дик, он будет более подходящим свидетелем; значит, надо обязательно устроить так, чтобы на узкой тропе, где Фурия должна стать козлом отпущения, с ним будет один Мартинес. Он наездник плохой, тем лучше. Пусть Фурия, обдумывал Дик, хорошенько побесится за минуту или две до катастрофы. Это придаст всему большую правдоподобность. Кстати, это подействует и на лошадь Мартинеса, а следовательно, и на него самого, так что он ничего хорошо не рассмотрит.

Он хрустнул пальцами от внезапно пронзившей его мучительной боли: маленькая хозяйка сошла с ума, конечно, она сошла с ума. Иначе как объяснить такую явную жестокость: из открытых окон до него доносились голоса ее и Грэхема — они пели «По следам цыган».

Он не разжимал рук, пока они пели. И они пропели ее всю, всю бесшабашную, захватывающую и волнующую песнь, до самых бесшабашных и волнующих последних строк. Он стоял, слушал и слышал, как она весело смеется, расставаясь с Грэхемом у дверей концертного зала, и дальше, проходя через дом к своему флигелю, и в портике, где она дразнила и укоряла О-Дая за какие-то несуществующие проступки.

Издалека донеслось глухое, но ясно различимое ржание Горного Духа. Король Поло тоже властно заявлял о себе; с разных сторон отзывались кобылы и телки. Дик прислушался ко всей этой весенней симфонии и громко вздохнул: «Ну, что ж, для этой земли я прожил не даром. На этом хорошо уснуть».

Глава XXXI

У кровати зазвонил телефон. Сняв трубку, Дик взглянул через крытый двор на флигель Паолы. Говорил Бонбрайт, он сообщал, что только что звонил Чонси Бишоп, приехавший в Эльдорадо на автомобиле. Бонбрайт считал, что Чонси Бишоп, старый друг Дика, издатель и владелец газеты «Телеграф Сан-Франциско», пожелает говорить с ним лично.

— Вы успеете к завтраку, — тотчас же сказал Дик Бишопу. — И знаете что, оставайтесь переночевать… Бросьте вы ваших сотрудников. Мы едем охотиться в горы на пум и наверняка уложим несколько. Уже выслежены. Кто такая? О чём пишут?.. Ну и что? Пусть погуляет по имению: наберет материала на полдюжины столбцов… А тот, другой, пусть посмотрит на охоту, потом опишет… Будьте спокойны, я его посажу на такую лошадь, с которой управится и ребенок.

«Чем больше народу, тем веселее, особенно если еще и журналисты», — горько усмехнулся про себя Дик. Раз речь идет об инсценировке удачного финала, то он покажет, что ничем не хуже деда, Джонатана Форреста.