Маленькая хозяйка Большого дома. Храм гордыни. Цикл гавайских рассказов - Лондон Джек - Страница 59

— Она сама душа красоты, — восторженно прошептал Лео. — Глядя на нее, понимаешь, как мужчины умирают ради женщин.

— И как живут ради них и любят их, так они хороши, — добавил Терренс. — Слушайте, мистер Грэхем, я вам выдам секрет. Мы, философы из рощи мамонтовых деревьев, мы, потерпевшие крушение и за ненадобностью выброшенные жизнью сюда в тихую пристань, где существуем щедротами Дика, мы все — братство влюбленных. А дама наших сердец одна — маленькая хозяйка. У нас все дни проходят в праздных беседах и грезах, мы палец о палец не шевельнули бы ни ради Бога, ни ради черта, но мы — рыцари, давшие клятву верности маленькой хозяйке.

— Мы за нее готовы умереть, — подтвердил Лео, тихонько склонив голову.

— Нет, друг, мы за нее готовы жить и бороться. Умереть — легко.

Грэхем внимательно слушал. Юноша, конечно, ничего не понимает, но в глубоких глазах кельта, испытующе всматривающихся в него из-под гривы седеющих волос, ясно чувствовалось, что он в курсе всей ситуации.

С лестницы послышались мужские голоса; когда Мартинес и Дар-Хиал вошли, Терренс уже перевел разговор:

— Говорят, в Каталине теперь прекрасная погода и великолепный улов.

А-Ха еще раз обошел гостей с коктейлями; подошли Хэнкок и Фрэйлиг, и А-Ха снова взялся за дело. Терренс выпивал свои порции с величественным бесстрастием, как крепкие смеси, так и все ликеры, какие бы ни подносил ему не менее его бесстрастный китаец, и тут же отечески увещевал Лео, распространяясь о гнусности и вреде алкоголя.

Вошел О-Дай с запиской в руке и остановился в нерешительности, не зная, кому ее вручить.

— Сюда, крылатый небесный вестник, — помахал рукой Терренс. — Это петиция, составленная в весьма изящных выражениях, — пояснил он, прочитав записку. — Приехали Эрнестина и Льют, вот их просьба. Слушайте! — Он прочел вслух — «О вы, благородные и великолепные олени! Две несчастные и смиренные кроткие лани, блуждающие по лесам в полном одиночестве, смиренно просят допустить их на время, остающееся до обеда, к стаду…»

— В этой метафоре есть и неподходящие термины, — заметил Терренс. — Но они поступили правильно. Ведь правило — это правило Дика, и правило отличное: никаких юбок в бильярдной без единодушного согласия мужчин. Готово ли стадо ответствовать? Все, кто за утвердительный ответ, пусть скажет «да». Кто против? Большинство — за.

— О-Дай, беги скорее и пригласи дам!

Обед в этот день прошел так, как протекали все обеды, на которых присутствовали философы. Дик спорил с обычным увлечением и вступил с Аароном в оживленную полемику о Бергсоне, нападая на последнего за его метафизику и проводя резко реалистическую точку зрения.

— Ваш Бергсон просто жулик, Аарон, — закончил Дик. — У него за спиной целый мешок метафизических фокусов из старого мешка средневековых колдунов; только эти фокусы у него все украшены и замаскированы новейшими научными открытиями.

— Это все правда, — согласился Терренс, — Бергсон действительно шарлатан. Потому-то он так популярен.

— Я отрицаю, — прервал его Хэнкок.

— Подождите немного, Аарон, у меня мелькнула мысль. Дайте мне схватить ее, прежде чем она улетит в синюю даль. Дик поймал Бергсона со всем его товаром, выкраденным прямо из хранилища науки. Вся его самоуверенность украдена из учения Дарвина об этике силы, основанной на приспособлении наиболее пригодных видов. Что же сделал со всем этим Бергсон? Он заправил это учение капелькой прагматизма Джемса, слегка окрасил его в розовый цвет известного упования человеческого рода на потустороннюю жизнь и отлакировал его мнением Ницше, что наибольшего успеха достигает…

— Вы хотите сказать, Уайльда, — поправила Эрнестина.

— Одному Богу известно, что я бы присвоил эту мысль себе, если бы не вы, — вздохнул Терренс, низко поклонившись ей. — Наступит время — этот вопрос об авторстве будут решать букинисты. Лично я сказал бы, что в нем есть что-то от Мафусаила.

— Но я лично хотел сказать, прежде чем меня так мило прервали…

— Есть ли на свете кто-либо более в себе уверенный, чем Дик? — вызывающе спросил Аарон несколько позже, и Паола многозначительно взглянула на Грэхема.

— Я вчера только смотрел стадо годовалых жеребцов, — ответил Терренс, — и, имея перед глазами эту восхитительную картину, я спрашиваю…

— Но Хэнкок возражает вполне обстоятельно, — осмелился высказаться Мартинес. — Мир без тайны скучен и бесполезен. А Дик не признает тайны.

— Вы его не понимаете, — выступил в защиту Дика Терренс. — Я знаю его хорошо, Дик признает тайну, но не ту разновидность ее, с которой знакомят детей. Никаким романтическим сказкам, с которыми носитесь вы, он не поверит.

— Терренс уловил мою мысль, — кивнул Дик. — Мир всегда будет полон тайны. Для меня человеческий мозг — не бoльшая тайна, чем реакция газов, дающая маленькую каплю воды. А если вы согласитесь с тем, что есть одна великая тайна, то все более сложные явления перестанут быть таинственными. Простая химическая реакция похожа на одну из тех аксиом, на которых строятся здания геометрии. Материя и энергия остаются вечными тайнами; они проявляются в тайнах пространства и времени. Проявление их не таинственно — таинственна только сама материя, из которой сотканы эти проявления. Материя и энергия, да еще и место действия явлений — пространство и время.

Дик замолчал, всматриваясь в бесстрастные лица А-Ха и О-Дая, подававших в эту минуту на стол прямо против него. «Они вряд ли болтливы — подумал он, — хотя много шансов за то, что и они интуитивно знают все, как и Ой-Ли».

— Вот вам, — торжествовал Терренс, — это-то в нем и прекрасно, он никогда не становится на голову и не теряет равновесия. Он стоит крепко на твердой земле, он стоит на факте и на законе, и никакими фантазиями и химерическими измышлениями его не собьешь.

Как за обедом, так и после него, и вечером никто бы не догадался, что с Диком не все благополучно. В честь возвращения Льют и Эрнестины он положил конец тяжеловесным дискуссиям философов и пустился на всевозможные шалости, фокусы и проказы. Паола тоже заразилась его настроением и помогала ему в его проделках, от которых не поздоровилось никому.

Самая удачная из его затей была игра: представить нечто вроде поцелуйного обряда. Пощады не было никому из мужчин. Грэхему выпала честь пасть первой жертвой, чтобы потом быть свидетелем, как будут подвергаться испытанию остальные, которых Дик вводил в комнату поодиночке. Когда настала очередь Хэнкока и он за руку с Диком степенно дошел до середины комнаты, то его там уже ждала Паола с сестрами, стоя на выставленных в ряд стульях. Он окинул их подозрительным взглядом и настоял на том, чтобы сначала обойти их кругом. Но необычайного как будто ничего не было, разве только то, что на каждой из них была мужская фетровая шляпа.

— Что ж, ничего, красиво, — заявил Хэнкок, стоя перед ними и глядя на них.

— Действительно красиво, — заверил его Дик. — Вы видите перед собой лучшее в нашем имении, это его представители и они подарят вам приветственный поцелуй. Выбирайте, Аарон.

Аарон быстро перевернулся на каблуках из опасения, что ему с тылу грозит какая-нибудь скрытая опасность, и спросил:

— Они все три меня будут целовать?

— Нет, вы должны выбрать одну.

— А те, кого я не выберу, не будут на меня в обиде? — допрашивал Аарон. — А против бакенбард они не против? — задал он еще новый вопрос.

— Нет, не против, — заявила Льют. — Сколько раз мне приходило в голову, какое же ощущение, если поцеловать черные бакенбарды.

— Нам сегодня придется перецеловать всех философов, поэтому торопитесь, — заявила Эрнестина. — Сколько там народу ждет! Надо же мне узнать, как целуется поле люцерны!

— Кого же вы выбираете?

— Разве после всего сказанного еще остается место для выбора, — бойко ответил Хэнкок. — Конечно, выбираю даму моего сердца — маленькую хозяйку.

И в тот же миг, когда он поднял к ней лицо, Паола наклонила голову, и с загнутого вверх края ее шляпы, прямо в лицо ему, ловко нацеленной струёй, вылился добрый стакан воды.