Том 11. Неопубликованное. Публицистика - Стругацкие Аркадий и Борис - Страница 159

Первое. НАДО БЫТЬ ЩЕДРЫМ. Надо помнить, что щедрость – писательская щедрость, щедрость воображения – всегда окупается. Не надо бояться отставить идею, которая кажется дьявольски соблазнительной, но по какой-то причине сопротивляется своей реализации. Надо уметь отбросить ее без колебаний, пусть полежит в архиве в ожидании своего часа. Каждая такая идея уже сделала свое дело – самим фактом своего появления на свет. Она уже осветила для вас какой-то уголок бытия, и в этом уголке теперь всегда будет светло. Дурацкую идею отбросить не жалко, она никому, кроме вас, не нужна. А идея достойная обязательно к вам вернется со временем и в самый нужный момент. Как вернулась к АБС идея «нашего человека на Тагоре», через два года после своего возникновения, или идея «человека играющего» – спустя без малого двадцать лет.

Второе. НИКОГДА НЕ ОТЧАИВАТЬСЯ! Следует привыкнуть к мысли, что кризис, так мучительно переживаемый и кажущийся мертвенным тупиком, – это, на самом деле, прекрасно! Надлежит помнить: если не получается, не идет, заколодило – значит начались настоящие роды! Ведь роды, – и это скажет вам любая мать – это всегда мучительно, трудно и больно. Конечно, приятно и радостно писать, когда текст словно бы сам собою выливается из-под пера. И далеко не всегда – это известно из опыта – легко и весело рожденная повесть легковесна или плоха. Это верно. Но всякая повесть, родившаяся в муках и в отчаянии – она всегда какая-то особенная. Она всегда не такая, как всё то, что было до нее, и не такая, как то, что будет после. Она – любимая, и навсегда.

И наконец, «тройное правило», о котором все знают и которое всегда – в бесплодных поисках Mensura Zoili – забывают.

НАДО БЫТЬ ОПТИМИСТОМ. Как бы ПЛОХО ни написали вы свою повесть, у нее обязательно найдутся читатели – многие тысячи читателей, которые сочтут эту повесть без малого шедевром.

В то же время НАДО БЫТЬ СКЕПТИКОМ. Как бы ХОРОШО вы ни написали свою повесть, обязательно найдутся читатели, многие тысячи читателей, которые будут искренне полагать, что у вас получилось сущее барахло.

И, наконец, НАДО БЫТЬ ПРОСТО РЕАЛИСТОМ. Как бы ХОРОШО, как бы ПЛОХО ни написали вы вашу повесть, всегда обнаружатся  м и л л и о н ы  людей, которые останутся к ней совершенно равнодушны, им будет попросту безразлично – написали вы ее или даже не начинали вовсе.

Dixi et animam levavi *.

 * (Я) сказал и облегчил (тем) душу (лат.).

Леонид Филиппов

От звёзд — к терновому венку

ЧУТЬЕ НА НЕИСПРАВНОСТИ. Введение

Союз Советских Социалистических республик. Год 1956-й. Двадцатый съезд. Первые глотки грядущей оттепели… 1957-й. Всемирный молодежный фестиваль в Москве. Живем! 1958-й, 59-й… 60-й! Через двадцать лет будем жить при коммунизме. Шестидесятые — годы, давшие имя не просто поколению — эпохе.

Конец пятидесятых — начало шестидесятых: время появления на свет «Страны багровых туч» и «Пути на Амальтею». Уже написаны «Полдень, XXII век» и «Стажеры». Родилось новое имя и — новое явление в русской литературе.

Коммунизм… В ментальности многих из нынешнего юного поколения — едва ли не синоним фашизма. Споров и эмоций вокруг этой темы — предостаточно. Но кто может сказать толком: что это такое — коммунизм? Отвлеченная идея теоретиков, опошленная и дискредитированная нашими «практиками» — да, банально. А если бы все было чисто, если бы не опошляли — реально хоть что-то за этим термином стоит? Кроме вот этого вот, заболтанного до потери всякого смысла: «От каждого по… — каждому по…»? Где бы на этот самый коммунизм глянуть хоть одним глазком? Может, в кино или в какой-нибудь книге?.. Но — чтобы был живой, а не схема и не антиутопия — то со снами Веры Павловны, то с тайной полицией за каждым углом…

Что ж, ОДНО такое место есть — где коммунизм получился живым. Именно книга. Точнее — книга и ее «ответвления». Тот самый мир, который мы уже традиционно называем словом «Полдень». Мир, вполне достоверный психологически, без деклараций типа «каждому, от каждого». Да, да, конечно же, авторам пришлось пойти на некоторое смещение ракурса. Но — не на ложь! Где-то там, за кадром Полудня, остались мещане, сперва отмеченные одним штрихом, представленные лишь Марией Сергеевной Юрковской. Позже будут и «Хищные вещи века», и «Гадкие лебеди», и другие — уже инопланетные — антиполуденные миры. А пока — лишь мир счастливо работающих людей, бесспорно лучший и правильнейший из миров. Мир, в котором МЫ хотели бы жить всегда. Мир Полудня. Мир Понедельника.

И вот надо было быть такими людьми, как АБС, обладать таким — воистину вселенским — запасом светлого оптимизма и веры в Человека, чтобы, живя ЭТОЙ жизнью и в ЭТОЙ стране, суметь (пусть недолго, но все же суметь) писать на такую тему убежденно и, главное, в самом деле правдиво. Создать не ходульный, не прозрачный, но живой и осязаемый коммунистический мир в те самые времена, когда одно упоминание о «коммунистическом обществе» у подавляющего большинства ЗДЕСЬ могло вызывать какие угодно чувства и ассоциации — но только не радость и не желание в нем жить… Мир Полудня был не идеальным — со своими задворками, где победила инстинктивная деятельность, со своими выбегаллами и камноедовыми, с мариями юрковскими… Но ведь то — в виде исключения! Общая же картина упорно оставалась позитивной. «Зло» противостояло Полудню отдельными резервациями, будь то феодально-фашистская планета Саула, курортный «город дураков» или едва заметные на общем светлом фоне вкрапления нищих духом — в международном городе-космопорте Мирза-Чарле или на астероиде Бамберга.

Светлый, «чисто полуденный» период в творчестве Стругацких недолог. Чуть позже они начинают строить свои миры иначе: помещать в резервации, за колючую проволоку само светлое будущее, ограждая его от мира настоящего. И тогда прием переворачивается с головы на ноги. Фантастичным становится лишь механизм локализации «щупалец будущего», а это требует на порядок меньших допущений. И именно этот период становится переходным от «фантастики как таковой», в которой мир все же сконструирован (будь то экстраполяция обычной партийно-социалистической штурмовщины на межпланетный уровень или проекция веселой шарашки энтузиастов-трудоголиков на целую планету), — к фантастическому реализму, где мир вполне обычен, за исключением малой, строго локализованной группы явлений — фантастического допущения. Эффект достигается несравненно больший, нежели при конструировании мира как целого, ибо мы, читатели, получаем возможность наблюдать пограничные эффекты при соприкосновении фантастического артефакта с привычной нам реальностью. Такая граница может быть обозначена колючей проволокой лепрозория, таможней на въезде в город дураков или кордоном, отделяющим Лес от Управления… В любом случае достигнута главная цель: настоящее входит в контакт с неизведанным. В одних книгах привычное помещается как бы на Землю, а новое локализуется где-то вне мира большинства («Понедельник начинается в субботу», «Улитка на склоне», «Второе нашествие марсиан»), в других — в точности наоборот («Попытка к бегству», «Трудно быть богом», «Обитаемый остров»).

Таким образом, видим три «типа» фантастических произведений АБС:

Тип первый. Чисто «полуденные». «Возвращение», «Далекая Радуга», «Малыш» — там нет пограничья, нет соприкосновения нового со старым (за исключением, конечно, внутреннего конфликта, в одном человеке).

Тип второй. Такие, где в знакомый нам, вчерашне-сегодняшний мир Земли (если в чем-то гротескно измененный, то не настолько, чтобы перестать быть узнаваемым) вторгается нечто извне или из будущего. «Хищные вещи века», «Второе нашествие марсиан», «Пикник на обочине», «За миллиард лет до конца света», «Гадкие лебеди».

Тип третий. Все в точности наоборот. «Попытка к бегству», «Трудно быть богом», «Обитаемый остров», «Парень из преисподней».