Том 2. 1960-1962 - Стругацкие Аркадий и Борис - Страница 94

— Ну что же, это наша вина, а не наша беда. Между прочим, знаешь, кому всегда достается диплом?

— Да?

— Тем, кто воспитывает смену. Таким, как Краюхин.

— Пожалуй,— сказал Быков.— И вот что интересно: эти люди, не в пример многим иным, нимало не заботятся о дипломах.

— И напрасно. Меня вот всегда интересовал вопрос: становимся ли мы лучше от поколения к поколению? Поэтому я и заговорил о кадете. Старики всегда говорят: «Ну и молодежь нынче пошла. Вот мы были!»

— Это говорят очень глупые старики, Владимир. Краюхин так не говорил.

— Краюхин просто не любил теории. Он брал молодых, кидал их в печку и смотрел, что получится. Если не сгорали, он признавал в них равных.

— А если сгорали?

— Как правило, мы не сгорали.

— Ну вот, ты и ответил на свой вопрос,— сказал Быков и снова взялся за газету.— Стажер Бородин сейчас на пути в печку, в печке он, пожалуй, не сгорит, через десять лет ты с ним встретишься, он назовет тебя старой песочницей, и ты, как честный человек, с ним согласишься.

— Позволь,— возразил Юрковский,— но ведь на нас тоже лежит какая–то ответственность. Мальчика нужно чему–то учить!

— Жизнь научит,— коротко сказал Быков из–за газеты.

В кают–компанию вошел Михаил Антонович в пижаме, в шлепанцах на босу ногу, с большим термосом в руке.

— Добрый вечер, мальчики,— сказал он.— Что–то мне захотелось чайку.

— Чаек — это неплохо,— оживился Быков.

— Чаек так чаек,— сказал Юрковский и стал собирать свои бумаги.

Капитан и штурман накрыли на стол, Михаил Антонович разложил варенье в розетки, а Быков налил всем чаю.

— А где Юрик? — спросил Михаил Антонович.

— Спит,— ответил Быков.

— А Ванюша?

— На вахте,— терпеливо ответил Быков.

— Ну и хорошо,— сказал Михаил Антонович. Он отхлебнул чаю, зажмурился и добавил: — Никогда, мальчики, не соглашайтесь писать мемуары. Такое нудное занятие, такое нудное!

— А ты побольше выдумывай,— посоветовал Быков.

— Как это?

— А как в романах. «Юная марсианка закрыла глаза и потянулась ко мне полуоткрытыми устами. Я страстно и длинно обнял ее».

— «Всю»,— добавил Юрковский.

Михаил Антонович зарделся.

— Ишь, закраснелся, старый хрыч,— сказал Юрковский.— Было дело, Миша?

Быков захохотал и поперхнулся чаем.

— Фу! — сказал Михаил Антонович.— Фу на вас! — Он подумал и заявил вдруг: — А знаете что, мальчики? Плюну–ка я на эти мемуары. Ну что мне сделают?

— Ты нам вот что объясни,— сказал Быков.— Как повлиять на Юру?

Михаил Антонович испугался.

— А что случилось? Он нашалил что–нибудь?

— Пока нет. Но вот Владимир считает, что на него нужно влиять.

— Мы, по–моему, и так на него влияем. От Ванюши он не отходит, а тебя, Володенька, просто боготворит. Раз двадцать уже рассказывал, как ты за пиявками в пещеру полез.

Быков поднял голову.

— За какими это пиявками? — спросил он.

Михаил Антонович виновато заерзал.

— А, это легенды, — сказал Юрковский, не моргнув глазом.— Это было еще… э–э… давно. Так вот вопрос: как нам влиять на Юру? Мальчику представился единственный в своем роде шанс посмотреть мир лучших людей. С нашей стороны было бы просто… э–э…

— Видишь ли, Володенька,— сказал Михаил Антонович.— Ведь Юра очень славный мальчик. Его очень хорошо воспитали в школе. В нем уже заложен… как бы это сказать… фундамент хорошего человека. Ведь пойми, Володенька, Юра уже никогда не спутает хорошее с плохим…

— Настоящего человека,— веско сказал Юрковский,— отличает широкий кругозор.

— Правильно, Володенька,— сказал Михаил Антонович.— Вот и Юрик…

— Настоящего человека формируют только настоящие люди, работники, и только настоящая жизнь, полнокровная и нелегкая.

— Но ведь и наш Юрик…

— Мы должны воспользоваться случаем и показать Юрию настоящих людей в настоящей, нелегкой жизни.

— Правильно, Володенька, и я уверен, что Юрик…

— Извини, Михаил, я еще не кончил. Вот завтра мы пройдем до смешного близко от Эйномии. Вы знаете, что такое Эйномия?

— А как же? — сказал Михаил Антонович.— Астероид, большая полуось — две и шестьдесят четыре астрономические единицы, эксцентриситет…

— Я не об этом,— нетерпеливо сказал Юрковский.— Известно ли вам, что на Эйномии уже три года функционирует единственная в мире физическая станция по исследованию гравитации?

— А как же,— сказал Михаил Антонович.— Ведь там же…

— Люди работают там в исключительно сложных условиях,— продолжал Юрковский с воодушевлением. Быков пристально смотрел на него.— Двадцать пять человек, крепкие, как алмазы, умные, смелые, я бы сказал даже — отчаянно смелые! Цвет человечества! Вот прекрасный случай познакомить мальчишку с настоящей жизнью!

Быков молчал. Михаил Антонович сказал озабоченно:

— Очень славная мысль, Володенька, но это…

— И как раз сейчас они собираются произвести интереснейший эксперимент. Они изучают распространение гравитационных волн. Вы знаете, что такое смерть–планета? Скалистый обломок, который в нужный момент целиком превращается в излучение! Чрезвычайно поучительное зрелище!

Быков молчал. Молчал и Михаил Антонович, который понял, что Юрковский во что бы то нистало хочет произнести речь.

— Увидеть настоящих людей в процессе настоящей работы — разве это не прекрасно?

Быков молчал.

— Я думаю, это будет очень полезно нашему стажеру,— сказал Юрковский и добавил тоном ниже: — Даже я не отказался бы посмотреть. Меня давно интересуют условия работы смерть–планетчиков.

Быков наконец заговорил.

— Что ж,— сказал он.— Действительно небезынтересно.

— Уверяю тебя, Алексей! — воскликнул Юрковский с подъемом.— Я думаю, мы зайдем туда, не так ли?

— М–да,— неопределенно пробормотал Быков.

— Ну, вот и прекрасно,— сказал Юрковский. Он посмотрел на Быкова и спросил: — Тебя что–то смущает, Алексей?

— Меня смущает вот что,— сказал Быков.— В моем маршруте есть Марс. В маршруте есть Бамберга с этими паршивыми копями. Есть несколько спутников Сатурна. Есть система Юпитера. И еще кое–что. Одного там нет. Эйномии там нет.

— Н–ну, как тебе сказать…— опустив глаза и барабаня пальцами по столу, сказал Юрковский.— Будем считать, что это недосмотр управления, Алеша.

— Придется тебе, Владимир, посетить Эйномию в следующий раз.

— Позволь, позволь, Алеша. Э–э… Все–таки я генеральный инспектор, я могу отдать приказ, сказать… э–э… во изменение маршрута…

— Вот сразу бы и отдал. А то морочит мне голову воспитательными задачами.

— Н–ну, воспитательные задачи, конечно, тоже… да.

— Штурман,— сказал Быков,— генеральный инспектор приказывает изменить курс. Рассчитайте курс на Эйномию.

— Слушаюсь,— сказал Михаил Антонович и озабоченно посмотрел на Юрковского.— Ты знаешь, Володенька, горючего у нас маловато. Эйномия — это крючок… Ведь два раза тормозить придется. И один раз разгоняться. Тебе бы неделю назад об этом сказать.

Юрковский гордо выпрямился.

— Э–э… вот что, Михаил. Есть тут автозаправщики поблизости?

— Есть, как не быть,— сказал Михаил Антонович.

— Будет горючее,— сказал Юрковский.

— Будет горючее — будет и Эйномия,— сказал Быков, встал и пошел к своему креслу.— Ну, мы с Мишей стол накрывали, а ты, генеральный инспектор, прибери.

— Вольтерьянцы,— сказал Юрковский и стал прибирать со стола. Он был очень доволен своей маленькой победой. Быков мог бы и не подчиниться. У капитана корабля, который вез генерального инспектора, тоже были большие полномочия.

Физическая обсерватория «Эйномия» двигалась вокруг Солнца приблизительно в той точке, где когда–то находился астероид Эйномия. Гигантская скала диаметром в двести километров была за последние несколько лет почти полностью истреблена в процессе экспериментов. От астероида остался только жиденький рой сравнительно небольших обломков да семисоткилометровое облако космической пыли, огромный серебристый шар, уже слегка растянутый приливной силой. Сама физическая обсерватория мало отличалась от тяжелых искусственных спутников Земли: это была система торов, цилиндров и шаров, связанных блестящими тросами и вращающихся вокруг общей оси.