Мой ангел Крысолов - Родионова Ольга Радиевна - Страница 45

Крысолов пожал плечами.

— Разве я виноват, что приречные отродья позволили красноглазым хозяйничать в Бреле и наплодить свое адское потомство? Я сделал что мог — крысы долго служили бутылочками для детишек. Но Тот повел крыс воевать с Речником, а детишки проголодались.

— Тот хотел воевать не с Речником, а с тобой. Он думал, ты пришел с приморскими.

— Тот всегда был дураком.

— Он умер, ты знаешь? У него сердце разорвалось.

— Знаю, — сказал Крысолов равнодушно. — Я же говорю, он всегда был дураком. А у дураков сердце — самое слабое место. Сказочник… Когда-то он придумал сказку про заколдованного принца. Но с тех пор принц сделался крысиным королем, сам не заметив, как и когда это случилось. И, вместо того, чтобы истреблять крыс, стал повелевать ими. Впрочем, все это теперь неважно. Мое время пришло, Сэм. Я еще успею увести детишек… если ты этого от меня ждешь. А с крысами разбирайтесь сами.

Оракул откинул капюшон. Его всегда спокойное невозмутимое лицо неуловимо изменилось — как будто тень набежала, омрачив тонкие черты, — тень тревоги и страха.

— Ты хочешь уйти, Ной?.. А как же приморские? А… Нета?

Крысолов молча повернулся и пошел прочь через дюны. Его высокая фигура казалась совсем черной на фоне огромной луны, повисшей над городом Брелем.

— Рада!.. — Корабельник закричал так, что крысы шарахнулись в стороны, а на люстре, висевшей высоко под потолком, зазвенели хрусталики. — Рада… девочка моя…

Отродья столпились вокруг двух тел на полу кабинета и молча смотрели, как плачущий Учитель сжимает Раду в объятиях, зарывшись лицом в ее длинные кудри. Когда он поднял голову, его лицо было неузнаваемым. Красивые черты исказились от горя и ненависти.

— Кто это сделал? Я убью его.

— Дагмара, — морщась, сказал Речник. — Я ее чую. Больше некому.

Корабельник стремительно вскочил на ноги и бросился к двери.

— Оставь ее мне, — раздался негромкий голос. Из тени в углу кабинета выступила Манга. Куда она подевалась из лазарета и как появилась здесь, никто не заметил. Ее лицо было спокойным, даже мирным. — Оставь ее мне, Корабельник. У меня с ней старые счеты.

— У тебя счеты с Дагмарой? — Речник приподнял бровь. — Когда это вы успели встретиться, Аранта? Ты стала Мангой лет, если не ошибаюсь, двести назад.

— Когда мне было двадцать, Дагмара увела у меня жениха, — невозмутимо ответила женщина-оборотень. — Он много лет служил ей бутылкой.

— Не понял, — Кудряш ошалело помотал головой. Остальные отродья уставились на Мангу во все глаза. Даже Корабельник задержался у дверей. — Это что же — Оракул?..

Аранта кивнула с грустной улыбкой.

— Дагмара старше нас всех на сотни лет. Она давно уже не женщина — она кадаврус, чистое зло. Зло. Когда она увела у меня Сэма, зло коснулось меня… Я же не могла ненавидеть своего любимого — но и не могла простить. Внутри у меня поселился зверь, который ежесекундно рвался наружу. Когда он вырвался, целительница Аранта сделалась Мангой. Мы больше никогда не виделись с Сэмом. Я была уверена, что он давно мертвец.

— Но ведь… — Лей робко поднял руку. — Но ведь она пила из него!.. Почему же он не сделался…

— Сэм предпочел умереть, — тихо сказала Аранта. — Дагмара пыталась… пыталась заставить его пить из нее, пить из других. У нее ничего не вышло, мой жених оказался слишком хорош для нее. Она его мучила… У него все тело в шрамах. И глаза… У него были самые красивые глаза на свете — переменчивые, как море… я помню. Дагмара выжгла ему глаза, но он сумел сбежать… в Райские Сады.

— Ты хочешь сказать, что Райские Сады существуют на самом деле? — резко спросил Корабельник и отчетливо скрипнул зубами. — Ну, так я отправлю туда эту…

— Дагмара не найдет туда дороги, даже если ты убьешь ее тысячу раз, — спокойно возразила Манга. — К тому же, тебе с ней не справиться. А я справлюсь. Дай мне немного времени — и ты увидишь.

— Я не понимаю, — встрял Ежи. — Так Оракул мертвый, что ли?..

— А как ты думаешь? — спросила Манга с улыбкой.

— На мой взгляд, он живой, — растерянно произнес Ежи. — Но ты же говоришь…

— Смерти не существует, — неожиданно сказал Тритон. Все посмотрели на него. Он пожал плечами и повторил: — Смерти нет. У нее с вечностью всего четыре общих буквы.

Отродья переглянулись.

— Оракул вечен? — задумчиво спросил Кудряш.

Аранта кивнула.

— А Дагмара?

— Эта давно подохла, — презрительно скривила губы женщина-оборотень. — Опасность в том, что она это прекрасно знает. Ей нечего терять. Но я… — мечтательная улыбка тронула ее губы, и Манга на мгновение сделалась похожа на кошку. — Я найду на нее управу.

28

— Эй, Пола, ты не спишь? — негромко позвал трактирщик Годун, глядя в темный потолок, на котором, точно пролитое молоко, расплывалась белесая клякса лунного света. Жена вздохнула и не сразу ответила:

— Не сплю.

Годун пошарил волосатой рукой по одеялу, нащупывая субтильное тельце Полы рядом. Давно не девочка, а всё одни кости. И всегда такая была. Кости да глаза, мутно-сизые, как у молочного щенка. За эти глаза Годун и взял ее когда-то. И Мор, видать, взял за то же. И другие из его проклятой стаи.

Трактирщик подвинулся поближе. Ему было сильно не по себе, но он не хотел в этом признаваться. Страшно тянуло прижаться к теплому, залезть с головой под лоскутное одеяло, зажмуриться и просидеть так годика два, к примеру. Дак стыдоба же: Годун мужик здоровый, кряжистый, негоже под одеяло-то, точно мальчонке… Эх…

— Крысы-то ушли, мать.

— Ушли крысы, — эхом откликнулась Пола и неожиданно всхлипнула.

— Чего ревешь? — грубовато спросил трактирщик и неуклюже погладил костлявую лапку. — Придут близнецы, никуда не денутся.

Пола всхлипнула громче. Ее дети, красноглазые отродья Сид и Бен, вторые сутки не показывались дома. Годун был этому несказанно рад, но, конечно, помалкивал — чего жену зря расстраивать. Да и позор это: вроде, он считался как бы отец, а никогда с близнецами справиться не мог. Они его не то что не слушали, а не замечали, навроде пустого места. И ремешком не поучишь: порх — и нету. А уж зубастые… Годун стыдливо прятал парочку-другую рваных шрамов на плечах и ляжках. И знал, что все «отцы» в городе, чьих жен брали себе песчаники, подобные шрамы прячут. Кривому Коркуше вон его «сыночек» еще в ползунковом возрасте глаз вырвал. Страшные у нас детишки, братия, ох, не дай бог никому, какие страшные… Пожечь бы их во младенчестве, заразу. Полу вот жалко сильно. Каково ей, она ведь мать. Хоть и звери, отродья, а своя кровь-то.

— У Мымры-то младенчик помер, — сказала Пола дрожащим голосом. — Младенчик-то…

Годун тяжело заворочался, но промолчал.

— Здоровенький был, — продолжала жена, сморкаясь. — А Мымра на меня давеча так посмотрела, так посмотрела… Чует мое сердце, без близнецов не обошлось.

Годун подозревал, что жена и сама боится тех, кого в недобрый час родила. Она никогда не возражала Сиду с Беном, а когда пыталась их приласкать, бесенята так по-взрослому скалились, что трактирщику из дома хотелось убечь от этих улыбочек. Уж каких гадостей они только ни строили матери родной, люди добрые, правильный бы отец давно прибил такой дрянной приплод!.. Да кишка тонка у Годуна. И у других в городе тонка. Даже и у мэра на подворье своя дрянь белокурая хихикает, красными глазенками сверкает. Хотя на мэрову жену, правду если сказать, и посмотреть тошно. Кто только на нее позарился, на уродину. А вот родила красотку паскудую, попаскудней еще Годуновых близнецов. Всех соседей доняло напрочь отродье поганое. У кого щенка выпотрошит и на заборе повесит, у кого дверь дерьмом намажет, крыльцо подожжет, Кукуеву мальцу вон двухлетнему ухо бритовкой отхватила, теперь заместо уха у пацана дырка, срам смотреть, да и кровью чуть не истек, малец-то… Жуткие они, наши проклятущие детки. Девкам юбки задирают, за ляжки до крови щиплют, детишек бьют смертным боем, прохожих людей обдирают, грабят, даром что малолетки еще. А попробуй тронь такого — из Песчаного замка родные отцы припожалуют, мало никому не покажется. Ведь они кровь пьют, отродья-то. Малолетки — те курей да крыс пользуют, а взрослые-то людей по ночам высасывают, вот ведь ужасть какая…