Поцеловать осиное гнездо - Кэрролл Джонатан - Страница 51

Выяснилось, что у Вероники Лейк не было семьи, и ее романы были хаотичны. Когда я обнаружил, сколь немногие хорошо ее знали, это меня очень опечалило. Я охотно взялся привести ее дела в порядок: оплатил ее долги, организовал похороны – словом, прикрыл захламленную лавочку, которой можно было уподобить ее жизнь.

Одно время я думал похоронить Веронику в Крейнс-Вью, но потом понял, сколько горя причинил ей этот городок. Казалось, в своей жизни она не знала покоя. Почему бы не дать ей покой теперь? Вероника часто говорила, как любит океан и городки неподалеку от Лонг-Айленда. После некоторых расспросов и переговоров я сумел подыскать для нее маленькое сельское кладбище неподалеку от Бриджгемптона.

В очень холодный пасмурный день на похоронах присутствовали только Роки Зарока, Фрэнни, Магда и я. Хотела прийти Кассандра, но ее мать категорически ей запретила. Священник, служивший панихиду, был в синих перчатках с белыми северными оленями. Глядя на него, я подумал, что эта деталь понравилась бы Веронике.

После похорон ко мне подошел Зарока:

– Она когда-нибудь показывала вам фотоальбом?

Удивленный, я покачал головой.

– У нее был только один. С видами из окон ее любовников. Интересно, а? Только эти виды – ни людей, ни пейзажей. Знайте же, она встречалась со столькими людьми по всему миру... Но хранила только эти снимки.

– У нее было много любовников?

– Нет. Вовсе нет. В альбоме было много снимков, но только потому, что пока была с мужчиной, она постоянно снимала. Когда Вероника рассказывала мне о вас, я спросил, сделала ли она уже снимок из вашего окна. Она ответила, что нет – но она надеется, что ей не придется фотографировать вид из вашего окна.

– И что это означало?

Выражение его лица не изменилось, но в глазах я на миг прочел ненависть.

Когда мы с Маккейбом в его машине ехали обратно по лонг-айлендской скоростной магистрали к Манхэттену, я спросил, помнит ли он, как мы в детстве ловили светлячков.

– Еще бы! Такое не забывается.

– Но помнишь, как легко было их поймать? Какие ручные они были?

Я сидел на заднем сиденье; Магда сидела на переднем, но с улыбкой обернулась:

– Верно. Они действительно были ручные. Протяни ладонь – и поймаешь, сколько хочешь.

– Но что с ними делать дальше? Подержишь в руке, или посадишь в бутылку с вощеной бумажкой на горлышке, но знаешь, что, если продержать их так до утра, они умрут. – Я перевел взгляд на окно. – И все равно мы каждое лето выходили ловить их, верно?.. Вот так же и с Вероникой. Вначале она светилась – как светлячок, и мне действительно хотелось схватить ее. Но когда поймал ее, то не знал, что делать. Я никогда не знал, что делать с женщинами. Три брака? Как можно жениться три раза и так ничему и не научиться?

– Сэм, не тоскуй так, ладно? Эта женщина похитила твою дочь!

– Знаю. Но что бы ни случилось, здесь была и моя вина. С той минуты, как мы встретились, я понимал, что она доставит мне немало хлопот. Почему я просто не оставил ее в покое? Сколько времени нужно, чтобы научиться держать руки в карманах? Научиться просто наблюдать, как в мире происходит что-то, относящееся к этому миру?

Снова пошел снег. Я смотрел на него. На сердце у меня была страшная тяжесть.

– Я просто хандрю, Фрэнни. Я говорю даже не о Веронике, а о ней и Касс, и о трех женах... О-хо-хо, почему ничего не получается? Почему все говорят примерно одно и то же? Все это правда, и во всем нет ничего хорошего. Почему все, кого я знаю, где-то за стеклом?

Эдварда Дюрана в день Вероникиной смерти свалил приступ. Придя в себя, старик едва сумел вызвать «скорую». В больнице нашли новые неполадки в его организме, и все вместе взятые они должны были убить его в самом скором времени.

Я навестил его в больничной палате, где мы много часов проговорили о Касс и о том, как мне с ней помириться. Я понял, что его живой интерес к моей ситуации с дочерью вызван его собственной неудачей с сыном. Хотя в его теле осталось совсем мало сил, он все же схватил меня за руку, запавшими глазами взглянул на меня и сказал:

– Исправьте это! Во что бы то ни стало. Все остальное не важно, Сэм.

Следствие по делу Вероникиной смерти было долгим и безрезультатным. Нашли только две стреляные гильзы от охотничьих патронов. Больше ничего. Но меня допрашивали так долго, что я чуть не взбесился, а Маккейб, образцовый полисмен, не сделал для меня никакого исключения из правил. Он хотел знать все, что случилось в тот день, но все мои воспоминания, казалось, ничем не могли помочь следствию. Видит бог, я хотел помочь, но одни события врезаются в память, а другие стираются. Как Вероника проникла в дом? Я не знал. Я помнил, как она упала, но не слышал двух выстрелов. А не видел ли я кого-нибудь в окне у нее за спиной? Я оказался плохим свидетелем. Не раз я замечал в глазах моего друга насмешку и презрение. И я понимал их причину и чувствовал себя только хуже.

Однажды вечером после похорон Вероники я ужинал у Фрэнни с Магдой. Ужин прошел неловко, в молчании, и всем нам было тяжело. Я рано ушел, чувствуя опустошенность и одиночество.

Эта история заканчивается неожиданно иронично, но самое смешное – что спасение пришло в лице моей отдалившейся от меня дочери. Естественно, после смерти Вероники я почти не думал о книге. Я знал, что он ждет где-то, но после убийства не получал от него никаких известий. И это меня устраивало, так как, несмотря на его молчаливый ультиматум, я не мог работать.

Но однажды, во время одной нашей особенно неудачной встречи, Касс спросила меня, как продвигается книга. Впервые она упомянула об этом – и застала меня совершенно врасплох. Я уставился на нее, словно не понимая, о чем речь, но после признался, что с того дня не написал ни строчки.

– Значит, все было зря? Вероника проделала для тебя всю эту работу и выяснила какой-то большой секрет, а теперь ты не собираешься дописывать свою книгу? Ты должен это сделать, папа! Ты не можешь бросить ее.

Мне бы хотелось сказать, что я с новой решимостью вернулся к работе. Но на самом деле я вернулся к работе только из-за угрожающего взгляда своей дочери.

Я перечитал рукопись и все свои заметки. Прослушивая магнитофонные записи, я смотрел в окно на пришедшую в Коннектикут весну. Где-то в глубине души во мне пробудился профессиональный писатель и сказал, что нужно делать. Никому ничего не сообщив, я начал работать день и ночь. Одним дождливым днем я связался с человеком, о котором Вероника говорила, что он был сокамерником Эдварда Дюрана в Синг-Синге, и мы договорились о встрече.

Джон Лепойнт жил в штате Мэн, в городишке, очень смахивавшем на Крейнс-Вью. Я приехал на встречу рано и целый час просидел в придорожном кафе, размышляя, как зовут местную Паулину Острову – местную своенравную девушку, слишком смышленую, чтобы это пошло ей на пользу, и, следовательно, имевшую все шансы закончить жизнь трагически.

Лепойнт оказался веселым стариком в туфлях 14-го размера и о своих преступлениях рассказывал как о чем-то смешном. Он щедро угостил меня историями о взломах и вооруженных грабежах, о шикарных обедах и женщинах, оплаченных награбленными деньгами, о тюремном житье-бытье и чудаках, повстречавшихся ему на жизненном пути. Но теперь он был «на пенсии». У него были беременная кошка и прижимистый сын, посылавший ему деньги. Еще был мерзкий сосед, которого он бы не прочь был увидеть в гробу, да теперь уже стар для такого рода дерьма, и кроме того, в тюрьме им позволяют переключать телеканалы по своему усмотрению.

Я все спрашивал его про Эдварда Дюрана, но старик только отмахивался, словно это не стоило разговора. Я все же настоял, и, когда я в шестой раз сходил за пивом, он поведал мне эту историю.

Они сидели вместе всего две недели. Бывшего сокамерника Дюрана по какой-то причине перевели в другую камеру, и Лепойнт прибыл как раз чтобы стать свидетелем смерти Эдварда.