Рождение волшебницы - Маслюков Валентин Сергеевич - Страница 84

Пришла и Зимкина очередь.

– Нет! – отшатнулась она. – Я не подстилка!

Чародей сунул перстнем в лицо и сверкнул. Девушка безобразно исказилась, начала колебаться… И однако, никуда не исчезала. Власть Рукосила, верно, не была беспредельна. Напряженный и злой, он повторил вспышку. Зимка мучительно передернулась, стала сотрясаться болезненней, пальцы ее крючились, как проволочные, в безумных глазах мерцал отсвет волшебного камня… Потом нижняя часть девушки утянулась и стала плетеным ремнем, который мотался в воздухе, в нечеловеческих положениях извивалась голова, плечи и руки… Хищно подобравшись, следил за борением жертвы Рукосил… И все рассыпалось: ремень раскрутился, Зимка обрела естественные очертания и стала на ноги, очнувшись с тягостным стоном.

– Знать, наука не пошла впрок. Ты мне перечишь! – зловещим шепотом произнес Рукосил и потянулся к плети. К той самой плети, в которую он и хотел обратить девушку.

Зимка не отступила, но закрылась руками, сгибаясь под жестокими, наотмашь ударами. Когда чародей откинул плеть, ее воля уж была надломлена, она стонала сквозь зубы и выла. Остальное не представляло трудности – он сверкнул красным камнем и пришибленная девушка упала еще одной окровавленной плетью, которую он швырнул ногой в угол.

– А теперь ты! – повернулся Рукосил к Золотинке. – А теперь ты расскажешь мне, что тут случилось, – заключил он с нарочитым смешком, – он еще не отдышался от прежней ярости, чтобы действительно рассмеяться.

Замедленно перебирая слова, вялая с виду и скучная, но возбужденная внутренне мелким животным трепетом, Золотинка принялась рассказывать, как это вышло: как она бежала с горы от сечевиков, как часовые не пускали и прочее.

– Не слишком ли много объяснений? – заметил чародей.

Он выбрал в погребце бутылку вина, не торопясь отер горлышко и с полным стаканом в руке поднял брови, изумляясь причудливому ходу событий.

– А ведь ночь… – заметил он после некоторого размышления.

– Вот что, Рукосил, – сказала Золотинка. – Я пришла говорить начистоту. У тебя на руках Асакон – сейчас он у Порывая. Знаменитый волшебный камень, последним законным обладателем которого был волшебник Миха Лунь… Ты убил его! – сказала она, пытаясь резкостью тона возместить сумятицу в мыслях и неуверенность. Она не могла не помнить, что стоит в железных объятиях истукана, которому стоит только чуть свести лапы, чтобы раздавить ее, как червя, и Рукосил не выказал до сих пор ни малейшего поползновения избавить ее от этой угрозы.

– Допустим, – обронил он, отхлебнув вина.

– Ты убил Миху? – ужаснулась Золотинка.

– Я вовсе не утверждал этого, – пожал он плечами.

– Где Поплева? – спросила она, отбросив всякие околичности.

– Матерью моей клянусь, не знаю я этого человека! – воскликнул вдруг Рукосил с неожиданной, скоморошьей даже горячностью и очертил на груди круговое знамение. – Не знаю ничего, кроме того, что это твой названый отец.

Золотинка заколебалась. Неизвестно по какой причине она никогда не думала о Рукосиле, как о лжеце.

– Поплева сопровождал Миху в путешествии по реке, – сказала она уже по-другому, без вызова.

– Видишь ли, – отвечал он как бы даже дружески (несмотря на то, что она оставалась в железной западне). – Видишь ли… Миха Лунь попал ко мне через третьи руки. С ним случилась обычная неприятность, которая преследует самонадеянных волшебников известного пошиба – западение. Ты знаешь, разумеется, – это когда оборотень нежданно-негаданно скидывается в собственное естество. С Михой это случилось прямо на заставе, наверное, от страха. Когда я имел, наконец, с ним свидание в подвалах Казенной палаты, прошло уж две или три недели после несчастья.

– Как же тогда к тебе попал Асакон?

– Пусть это останется моей маленькой тайной, – небрежно улыбнулся Рукосил и с этими словами забрал у Порывая волшебный камень. Болван разогнул палец, чтобы хозяин мог стащить перстень. Теперь у чародея было два волшебных камня – по одному на каждой руке: желтый Асакон, и красный камень, неизвестный Золотинке по имени. – Это будет моей маленькой тайной, – повторил он, протянув руки, чтобы видеть оба сверкающих перстня сразу. – Кстати, я очень рад, что мы перешли на ты, – заметил он еще, не поворачиваясь к пленнице.

Стена. В стену Золотинка уперлась, не имея ни малейшего понятия, как продвигаться дальше. Несколько часов назад она проникла в эти покои со скоропалительным намерением вступить с Рукосилом в переговоры. Переговоры казались возможны, пока она в своей позолоченной самоуверенности видела себя соразмерной величиной: там Рукосил – здесь принцесса Септа! Сорокины пересуды и все, что произошло потом, вернули ее на место, всем своим маленьким существом она ощутила, что торг невозможен. Сюда можно прийти, чтобы сдаться. И служить. Здесь все берут целиком, не оставляя ничего своего. Торг невозможен, только простой размен: отдать свое полностью, чтобы по соизволению хозяину получить частичку чужого. Может статься, этого чужого дадут много, больше, чем даже предполагаешь, – хоть захлебнись, только никогда уже не вернут твое.

– Скажи своему болвану, чтобы пустил меня, в самом деле! – сказала она по возможности небрежно.

Рукосил будто не слышал.

– И кстати, ты училась волшебству по каким сочинениям? – спросил он вдруг, снова вспомнив недопитый стакан.

– Я не училась, – хмуро отозвалась Золотинка. Она устало навалилась на подставленную Порываем опору. – Правильной науки я не прошла. Мне знакомы только «Немая книга» Лулия и «Хроника двенадцати врат».

– Как? – хмыкнул Рукосил. – Ты наловчилась привораживать рыб по книге этого безмозглого интригана? Занятно. Это и само по себе походит на чудо. Что ты еще умеешь?

– Ничего, в сущности.

– Ни-че-го, – протянул Рукосил, раздумчиво перебирая каждый слог, и пригладил бородку, чтобы заострить ее еще больше. Теперь, когда приступ неистовства прошел, можно было заметить, как чародей измотан: глаза окружала нездоровая синева. Видно, выпал ему большой перелет и дурные хлопоты. – Ты разобрала что-нибудь в «Дополнениях»?

– Нет.

– Искала ключ?

– Искала.

– Ошибаешься, ключ не нужен. – Он обратился к книге. Золотинке нетрудно было разглядеть, что письмена появились сразу, как только чародей принялся листать. С третью долю часа он сосредоточенно полистывал и читал, не вспоминая заточенную в руках истукана девушку. Но, захлопнув книгу, сразу к ней обернулся.

– Соберись с духом, – сказал он беспристрастно и строго. – Тебе предстоит испытание. Главное в твоей короткой жизни, возможно, последнее.

Глаза, погруженные в синеву утомления, бестрепетно сомкнутые губы – они не лгали. То, что двигало сейчас Рукосилом, было больше, значительнее пустого желания позабавиться испугом беспомощной девушки. И такая строгость чувствовалась в выражении лица, в законченных, собранных движениях, что можно было вообразить, будто опасность, которую он имел в виду, грозила волшебнику не в меньшей степени, чем Золотинке.

Она не умела собраться с духом, но испугаться тоже не находила сил. Нравственная усталость, замешанная на какой-то придавленной лихорадке – вот, что она испытывала. Не то же ли чувствовал Юлий, утверждая, что бросится в пропасть, подумала она вдруг с пронзительным сожалением.

Рукосил надвинулся, но дыхание его не ощущалось. Зажав Асакон щепотью, он провел его, не касаясь, вдоль Золотинкиных губ и в желтых двоящихся гранях камня затеплилась жизнь.

– Ты хочешь зарядить об меня Асакон? – спросила она.

– Вроде того, – отозвался он, не отвлекаясь.

Поднял камень выше, вдоль переносицы на лоб, крестообразно его расчертив, и с той же всепоглощающей сосредоточенностью повел его дальше, обнося стриженое темя, виски, затылок. Потом спустил Асакон на грудь, к сердцу.

– Держи крепче! – жестко велел он Порываю. – Перехвати, чтобы не дернулась. Левую руку!

Захват придавил ребра, холодная лапа легла наискось через колени, так что девушка, прижатая к медному человеку, сделалась совсем плоской.