Рождение волшебницы - Маслюков Валентин Сергеевич - Страница 66

Вот это и был первый сановник государства конюший Рукосил. Прежде только имя, так сильно уже сказавшееся в Золотинкиной судьбе, теперь – человек.

– Кто из вас Зимка? – спросил конюший, вернувшись к столу, чтобы заглянуть в лежащие там бумаги. В движениях его было изящество владеющей собой силы, гладкие, натянутые штаны сиреневого цвета передавали игру мышц.

Потерявшая голос Зимка только поклонилась.

– Подойди сюда. – Рукосил говорил с сухой определенностью человека, который предвидит впереди весь утомительный, занятый до последней доли часа день. – Как ты установишь смерть? – спросил он с небрежной и непредвиденной внезапностью.

– Чью, ваша милость? – в крайнем изумлении пролепетала Зимка.

– Больного.

– Ваша милость, – несколько оправившись, вернула себе приятную бойкость Зимка, – я полагаю, что княжич Юлий не настолько болен…

Конюший остановил ее запрещающим движением ладони:

– Довольно.

Но Зимка еще не сознавала, что это было все. Вообще все.

– Ваша милость, – сказала она гордо, – я думаю о жизни больного, а не о смерти.

– Похвально, – усмехнулся конюший.

И теперь уж нельзя было не понять. Выразительное лицо Зимки, отмеченное крутым и упрямым лбом, сделалось несчастным. Сильно развитое чувство достоинства подсказало ей наконец, что игра проиграна.

– Чепчуг, – сказал вдруг Рукосил. – Вы тут, в глухомани, и представить не можете, насколько ваше имя, уважаемый товарищ, почитается в научных кругах столицы.

Первый раз в жизни Золотинка увидела, как старый Чепчуг покраснел, весь пошел багровыми пятнами.

– Я и сам, признаться, – как ни в чем не бывало продолжал конюший, – с большим любопытством просмотрел недавно ваши возражения против заволок.

– Да. Я считаю… применять с осторожностью, – проговорил Чепчуг в некотором обалдении.

– Словом, товарищ Чепчуг, если вы лично готовы оказать наследнику помощь, я сейчас же без колебаний подпишу для вас допуск и согласую время. Ваше имя откроет все двери.

Удивительное дело – глаза Золотинки увлажнились. От гордости.

Конюший вернулся к столу, откинул хрустальную, в золотой оправе, крышку чернильницы и взял огромное лебяжье перо. Не присаживаясь, он ждал.

– Я не готов, – прошептал Чепчуг после продолжительного молчания.

– Жаль, – молвил Рукосил, у которого, оказывается, был тончайший слух. Золотинка-то в двух шагах едва разобрала замершее на старческих губах слово.

– Но моя дочь… – продолжал Чепчуг как бы через силу.

– А эта, вторая, девица? – оборвал его конюший.

С неприятным ощущением холодка Золотинка поняла – догадалась и прозрела непонятно как! – что Рукосил давно знает ее имя. Он вообще все знает. Все наперед.

– Золотинка. Она тоже ваша ученица, товарищ?

Чепчуг признал, что это так. Золотинка молчала. Непонятно откуда и как она знала, что конюший Рукосил пустит ее к наследнику.

– Тогда оставим дальние подходы… Если ты вылечишь наследника?..

– Любви княжича, – перебила его Золотинка. Мгновение назад ей это в голову бы не пришло – такое сказать. Но слишком тяжел ей был давящий, всевидящий взгляд, и она высвободилась – вот так!

Конюший выказал изумление:

– Разве это возможно?

– Хотеть? – коротко спросила Золотинка.

Он помолчал и повел рукой, отпуская:

– Хорошо. Идите все. Если будет нужно, вас позовут нарочно.

У порога Зимка остановилась и, прижимая руки к груди, воскликнула срывающимся голосом:

– Ваша милость! Я готова вам служить! Позвольте только служить!

Дома Зимка разрыдалась. Золотинка молчала. А Чепчуг мерил взволнованными шагами лавку, потирал руки, хихикал и неведомо чему улыбался.

Через день за Золотинкой явился скороход.

На голове молодого человека метелилась перьями шляпа, разрезанная вдоль и поперек. Желтая с зеленым куртка, какие носили слуги великокняжеского дома, туго перетянутая в стане, не имела застежек и открывала грудь, выпяченную сильно присборенной рубашкой.

– Кто тут девица по имени Золотце? – спросил прибывший.

Со стеснением в сердце, уронив руки, глядела Золотинка на разряженного, как петух, посланца судьбы. Ведь это была судьба, а судьба, во что бы ни вырядилась и что бы ни выкинула, она и есть судьба. Пусть является она в самодовольном обличье красавчика-скорохода, пусть с небрежным высокомерием переврет твое имя, что же ты можешь поделать, если судьба спрашивает: девица, именуемая Золотце, которая тут? Что толку оправдываться, что ты Золотинка, простите! Судьбе это все равно.

– Что ты думаешь предпринять? – поднялся из-за стола Чепчуг. И эта особенная строгость, даже торжественность, так ясно обозначившаяся в повадке старого лекаря, показала ей, как далеко зашло дело.

С верхнего жилья с беспокойным вопросом в глазах спустилась Зимка.

– Я думаю, стрекание кожи в восьми точках – вреда не будет. Чтобы как-то начать, – сказала Золотинка Чепчугу. – Но ведь без внушения ничего не сделаешь. Буду искать подходы. И внушение.

– Пожалуй, – сдержанно одобрил Чепчуг. Утратив обычную многоречивость, добавил он еще лишь несколько слов: – Действуй спокойно и твердо. Не жди награды – не думай и не рассчитывай. Не бойся наказания. Помни, что ты врач, и перед этим все остальное пустяки.

«Какой я там врач!» – хотела сказать она, но не сказала.

Золотинка быстро поцеловала старика и выскочила вслед за скороходом, который не любил ждать.

За посланцем пришлось ей нестись вприпрыжку, почти рысцой, он действительно оказался скороход. Стража послушно расступилась – они влетели в особняк Михи Луня, который был теперь особняк наследника престола благоверного княжича нашего Юлия. Золотинка едва перевела дух, как очутилась в том самом приснопамятном покое, где год назад крошечный волшебничек Миха Лунь подсунул Поплеве роковой Асакон. Обстановки и утвари здесь прибавилось, но можно было узнать розовые обои на стенах.

Наследника престола не было.

За длинным столом справа расположились судьи, так она поняла – в докторских шапочках с закрытыми ушами и в плащах. Двое, повернувшись друг к другу за столом, судачили что-то свое, третий скучал у окна. И еще толстый подьячий за отдельным столиком у двери.

– Ну вот, – сказал тот из судей, что занимал средний стул, бритый седой мужчина. – К делу! Девица, именуемая Золотинка. Ага! – он глянул в бумаги.

Золотинка так запыхалась, что лишь кивнула.

– Значит, урожденная… как ее? – взялся за перо подьячий.

Судьи принялись расспрашивать о родителях, месте и времени рождения, гражданском состоянии и сословной принадлежности, о предыдущих ее занятиях и прочее, прочее. Множество всяких пустяков, которые вызывали у Золотинки немалые затруднения.

Подьячий добросовестно записывал и ответы ее, и затруднения («не знает», «не уверена», «отрицает») в бумагу, которая называлась «Расспросные речи лекаря и волшебника девицы Золотинки».

– Я ведь только ученица, – возразила она.

– Мы не можем этого указать, – живо заметил тот, что глазел в окно, – по закону к лечению особ великокняжеского дома допускаются только ведомые лекари и волшебники. А ты допущена именным повелением конюшего и кравчего с путем судьи Казенной палаты боярина Рукосила.

Все это продолжалось с добрую четверть часа, если не больше. Потом тот же скороход распахнул дверь, обе створки, и с каким-то истошным воодушевлением возгласил:

– Наследник престола… – и прочее, прочее, что отозвалось в Золотинкиной голове звоном.

Судья у открытого окна поспешил за стол. Золотинка переступила взад-вперед, соответственно меняющимся побуждениям, и, не успев определиться с выражением лица, в следующее мгновение откровенно уже растерялась, встретив слишком хорошо знакомого ей ратоборца – напарника по помойным приключениям… победителя рогожного змея, который так убедительно выказал свои чувства, бежав из-под венца.

И юноша тоже, натолкнувшись на нее взглядом, запнулся с каким-то невыразимым телодвижением, которое можно было принять и за приветственный, небрежно-дружеский поклон – очень небрежный! – и за болезненную гримасу.