Рождение волшебницы - Маслюков Валентин Сергеевич - Страница 63

Когда вышли на Драчевку, длинную богатую улицу, спускавшуюся от угла Китовой почти до гавани, стало просторнее. Народ, освободив проезд, теснился к раскрытым дверям, в поднятых окнах опять же зрители.

– Вниз! – распорядилась Золотинка.

Они пустились торопливой рысцой, но ушли не далеко – торжествующий рев и дробный грохот захлестнули их со спины. Сзади на расстоянии выстрела из лука бежала плотная волна бегунов на ходулях – стадо тощих великанов. Возбужденные не меньше бегунов, зрители завывали, подбадривая рванувшего вперед сухопарого дядьку, который с непостижимым проворством переставлял свои нелепые костыли.

Не нужно было ничего говорить – они кинулись наутек, хотя Золотинка сильно припадала на ногу. Впереди улепетывали мальчишки и зазевавшиеся зрители поосновательней. У всей этой удирающей толпы, даже у самых толстых, трясущих ляжками дядек и теток было заметное преимущество перед Золотинкой с Нелюдимом – те отставали, теряя надежду на спасение.

– Бросить! – крикнул Нелюдим во всю глотку, потому что грохот деревянных ног, стонущий рев улицы закладывали уши. – Бросить!

Недалеко от Цветной площади беглецы бросили ушат с помоями, Золотинка прянула вбок, а юноша рванул было к площади, но, оглянувшись на беспомощного напарника, остановился. Он едва успел прижаться к стене, как нахлынуло с ужасающим деревянным грохотом все колченогое стадо.

Уставленную поперек дороги жердь бегуны переступали как-то мудрено, боком, возник затор. Ходульники стремились обойти жердь, притерши Золотинку к дому, задевали ее палками, но каким-то счастьем удерживались от падения, а, вырвавшись на простор, устремлялись вперед с обновленной прытью.

Казалось, угроза миновала, когда пытаясь переступить жердь, один из отставших бегунов попал костылем в ушат, деревянная нога застряла. Напрасно ходульник пытался высвободиться – и Золотинка с невнятным воплем бросилась подхватить жердь, за ней, повинуясь примеру, – Нелюдим. Ходульники, поминая отца и мать, толкались об него костылями, как об пень. Все же Золотинка с Нелюдимом успели подхватить ушат – как раз, чтобы застрявший ногой ходульник не опрокинул сосуд; они быстро семенили, поспевая за честолюбивым бегуном.

Туго пришлось Золотинке с Нелюдимом: неловко согнувшись, скачущим приставным шагом неслись они к Цветной площади под свист и улюлюканье безжалостной к проигравшим толпы и вынуждены были при том улавливать малейшие прихоти задней ноги ходульника. Ушат тарахтел о мостовую.

Уже раскрылась площадь, заставленная праздничными столами, с высоченным шестом посредине, на котором зеленела листва. И тут многострадальный ушат таки опрокинулся – как ни взвизгнула Золотинка, этим ничего уж нельзя было поправить. В дорожную пыль плеснули жалкие брызги помоев – последние. Нелюдим глянул на напарника с внезапно проснувшимся недоумением.

– Что стоишь? Понесли! – крикнула Золотинка. Снова они подхватили жердь с пусто крутнувшимся ушатом и кинулись куда-то, заковыляли (что касается Золотинки – в особенности) между нагромождениями скамеек и столов. И выскочили в первый попавшийся заулок.

– Всё! – воскликнул Нелюдим с нотками нетерпимости в голосе.

Золотинка внутренне сжалась, догадавшись, что обстоятельства переменились для нее к худшему. Жердь в руках грубо дернулась, она остановилась.

– Довольно! – продолжал Нелюдим, выказывая признаки несправедливого раздражения. – И хватит!

Щеки юноши посвежели, словно он только сейчас опомнился и уразумел сомнительную природу приключения, в которое втравила его Золотинка.

Но почему Золотинка?

Сам хорош, подумала она с негодованием. Тем более, что и нога саднила. «Тебе бы так!» – добавила она мысленно. Щеки разгорелись, и глазами она умела сверкать не хуже других. Так стояли они, взаимно испепеляя друг друга взглядами. «Да если бы не ты – ха! – чего бы я попала в эту дурацкую переделку?» – выпалила Золотинка без слов. «Вот еще!» – возразил он точно так же. «Очень надо!» – безмолвно фыркнула она в ответ.

Они стояли в затишье за выпряженной двуколкой с парусиновым верхом, где было удобно препираться – никто не мешал.

– Вот! – с вызовом воскликнул Нелюдим и бросил свой конец жерди.

Пустой ушат стукнул, шест упал. Золотинка, пораженная этим предательским малодушием, продолжала удерживать свой конец. Острое чувство обиды непонятно на кого и на что пронзило сердце.

– Я ухожу! – холодно объявил Нелюдим.

Но остался на месте.

– Прощай! – сказал он еще раз.

Она хмыкнула и скривилась, словно он сказал бог знает какую нелепость. И тогда он пошел. Она не остановила его – с какой стати?!

Вздохнула, заставила себя встряхнуться, чтобы обратить мысли к палатам княжича, из которых Нелюдим Невестьоткельпришедич так некстати ее увел.

Пустой ушат, слишком громоздкий, чтобы носить в руках, Золотинка водрузила опять на голову, примяв шляпу, прихватила жердь и тоже пошла. Она попала в низкий проход под домом, который покоился на каменных подпорках и переложенных между ними балках. Просвет впереди закрывала зыбкая толпа, но ее пропустили, принимая за участника шутовского действа, за лубяного ратника со шлемом и с копьем.

На прилегающем пустыре гремело конное ратоборство. Лубяные витязи мчались навстречу друг другу, но сражались они не между собой, а с деревянным щитом, установленным на конце перекладины, которая вращалась на столбе. Сам столб высился посреди ристалища, разделяя скачущих во весь опор витязей.

Все это, ненароком оказавшись в первых рядах зрителей, Золотинка схватила одним взглядом и большего не успела. Народ, раздраженный ее вооружением – ушат и жердь, – вытолкал ее на ристалище. Она очутилась на поле в тот самый миг, когда скачущий по соседней дорожке витязь сокрушительным ударом грабель начисто снес щит – перекладина взвизгнула на вертлюге и крутанулась. Золотинка пыталась присесть – поздно!

Высоко укрепленная перекладина ничем ей как будто бы не грозила, но на конце противоположного щиту плеча висел узкий мешок с песком. Он мотнулся, взвиваясь по кругу, да так саданул – со звоном – по ушату на голове, что помойный сосуд брызнул, разлетевшись клепками.

Толпа так и ахнула.

А Золотинка, целая и невредимая, но ошеломленная в точном значении слова, даже и не пыталась опамятоваться, только то она понимала, что без ушата не возвратиться ей в особняк Юлия. Она не позволила себе ужаснуться, но с бессловесным отчаянием загнанного в угол и все потерявшего человека кинулась собирать клепки и развившиеся кольцами обручи. Быстро сгребла, сложила на руку поленницей, подняла копье, то бишь жердь, и пустилась прихрамывающим бегом вдоль ристалища, озираясь, чтобы не попасть под копыта. Единым духом проскочила она остаток дорожки и на росстани, где улица развалилась надвое, последний раз оглянувшись, шарахнулась влево – на пузатого, с оскаленной пастью змея.

От неожиданности она уронила руки, дубовые дощечки посыпались частой дробью. Она не бросилась прочь от змея, который быстро двигался на колесах – бежать не бросилась, но и клепки забыла. Ничего она не успела сделать, ни того, ни этого, а осталась столбом, разиня рот.

И змей, тщетно искавший жертву, ее обрел. Припавшая к земле челюсть подбила Золотинку под ноги – девушка упала в пасть. Лязгнула пружина – и она очутилась в капкане. По сторонам змеевой пасти торчали ноги, голова и одна рука, а другая неизвестно где.

Только больно было – везде. Толстобрюхий змей нестерпимо трясся на колдобинах, ускоряя ход под уклон. Радостная толпа прибывала в числе и так круто завернула чудовище на повороте, что змей выбил крылом окно и выкатил с визгом на ристалище.

Золотинка не кричала. Она закусила губу и жмурилась, зажатая болью. Среди хохота, рева и дребезжания, среди стука, скрипа и воплей нельзя было разобрать одинокий, беспомощный стон. Никто ее не слышал.

И лишь один человек о ней думал.

Это был неприкаянно блуждавший в толпе Юлий. Он искал одиночества. Как и час назад, когда, истомившись многолюдством придворного обихода, он замыслил побег и через кишащие челядью службы тайком и в чужом обличье пробрался в кухонные сени. Как и все эти дни и недели после отбытия из Толпеня… И хотя остался теперь в долгожданном уединении среди толпы, испытывал потребность бежать и дальше. Спокойствие Юлий потерял по дороге. Он и злился, и смеялся, и возбуждал в себе досаду за этот смех. Ведь не этих перебаламученных чувств он искал, когда схватил ушат с помоями, рассчитывая добыть себе таким образом пару часов безвестности!