Око за око - Александрова Мария А. - Страница 43

— Почему мрачны, Димитрий Иоаннович? — обратился к Гришке Неборский. — Что-то оказалось не так?

— Угадал, — грустно ответил Отрепьев.

— Рать маленькая оказалась?

— Почти угадал, — усмехнулся Григорий. — Да, я и вправду посылал еще одного гонца — поднять запорожских казаков. Да не столько за рать я беспокоюсь, сколько за гонца…

— А-а-а, — протянул Неборский, — так вот куда Евсеев пропал, а я-то все голову ломал. Думаю, куда он мог деться? Да понапрасну печалитесь — везет Евсееву, уж и не знаю, почему, но чертовски везет, так что зря переживаете. Да и до Киева есть еще время…

Не успел Неборский сказать это, как, подъехав поближе к Отрепьеву, юный Мнишек сообщил:

— Гонец говорит, что впереди нас ожидает отряд. Кажется, казаки…

— Ну, что я говорил! — перебил его Неборский.

— Прибавить шагу, — радостно приказал Отрепьев. — Это наш отряд.

Отряд и впрямь оказался нашим — как только к нему приблизилось войско мнимого Димитрия, толпа радостно его поприветствовала, и Отрепьев вновь обратился к воинам с речью, сам меж тем думая, что где-то здесь на него сейчас смотрят люди, которым он когда-то подчинялся. А вот теперь они подчиняются ему…

— Эх, Ярослав, вечно же ты озоруешь, — радостно приветствуя друга, говорил ему Отрепьев. — Я уж было начал беспокоиться.

— О чем? Да до города еще ехать и ехать, а мы ведь близ Киева договорились встретиться.

— Ну Ярыш! Изо всего выкрутиться можешь, — рассмеялся Григорий. — Из наших-то народ есть?

— Кое-кто есть, но не так много. Герасим погиб… — и Ярослав начал рассказывать Гришке все казацкие новости…

К полудню впереди показались зубчатые стены Киева, но Отрепьев уже не переживал — на это просто не было сил. Уже отболело, отзамирало, уже давно ушло в пятки и вернулось обратно его дерзкое сердце, так что порой Гришке казалось, что его у него больше нет.

Зато юный Мнишек, Дворжицкий и Неборский, в отличие от своего предводителя, заметно беспокоились. Им никак не давала покоя мысль, как же их примет Киев. Неборский еще больше сутулился, Дворжицкий то и дело крутил ус, а юный Мнишек все время поглядывал на Димитрия, словно ожидая от него поддержки.

Меж тем Киев неумолимо надвигался, и что происходило за его стенами, было неизвестно — город, будто не замечая, что к нему приближается огромнейшая рать, молчал. Город затаился, город выжидал…

Войско, ожидая приказаний Димитрия, остановилось. Развернули знамена, затрубили в трубы…

— На Киев! — приказал Григорий — у него была теперь только одна дорога, только вперед, и обратного пути уже не было.

Войско, повинуясь своему предводителю, решительно двинулось к вратам града, собираясь, если это будет нужно, ломать ворота, лезть на стены, брать город штурмом…

Однако делать этого все же не пришлось — как только рать Отрепьева оказалась у самых стен, ворота отворились. Город встречал самозванца хлебом и солью.

У Отрепьева, въезжавшего по узким улочкам со своей огромной ратью в древний город, просто волосы дыбом становились — и кто бы мог подумать, что его ожидает такой прием. Почти все люди толпились на улицах, радостно кричали, многие плакали с именем Димитрия Иоанновича на устах, и все пытались взглянуть на него, ловили его взгляд, а многие желали бы и прикоснуться, будто рука царевича избавит их от всех невзгод.

У Григория бежали мурашки по коже: неужели все эти люди чествовали его, неужели это перед ним — перед сыном бедного боярина Богдана — падали ниц, ловили его каждый взгляд, каждый жест, каждое слово. Неужели они и вправду верили, что он царевич? Обращаясь ко всем этим людям с пламенной речью, он наслаждался наконец обретенной властью, хотя и не показывал того, но, как ребенок, радовался тому, что его задумка осуществлялась, верил в то, что будет царем…

А в это же самое время находившегося чуть поодаль Ярослава обуревали совсем другие мысли. Казалось бы, все началось с их полупьяного разговора в утлой хибарке, и вся эта затея больше казалась светлой мечтой, с которой просто было легче жить. А что из этого вышло! Неужто он сам, не зная, кто же на самом деле Димитрий, смог бы вот так плакать и радоваться спасению царевича!

Странно, но чем более успешно шли дела Григория, тем все меньше и меньше хотелось Евсееву продолжать начатое дело. Конечно же, променять свое теперешнее положение почти что царского любимца на нищету, отказаться от желаний, которые могли осуществиться только вместе с приобретенными властью и деньгами, и, самое главное, в трудный момент бросить друга он просто не мог.

«Если я доживу до того момента, как Григорий станет царем, сразу же оставлю все это дело, — подумал Евсеев. — Поеду в Углич, разберусь с Салтыками, а там видно будет, что делать».

Хотя и был Ярослав боярским сыном, да не в отца пошел. Другая, вольная, казацкая жизнь не давала ему покоя, внедрилась во все его существо, и вопреки всей тяге к богатству не по душе ему казалась нынешняя доля. Ведь замечал Ярослав подхалимство подчиненных, их продажность и мелочность, видел, как они отчаянно боролись друг с другом, строили козни, плели интриги в надежде на милость будущего государя, а ведь Отрепьеву, чтобы стать царем, еще столько всего предстояло сделать.

Ярослав быстро сообразил, что когда Гришка наденет корону, его окружение превратится просто-напросто в скопище ядовитых змей. А жить в гадюшнике он не собирался…

Несмотря на радушный прием, оставаться долго в Киеве было нельзя — Отрепьев не хотел терять времени даром, и как только войско покинуло город, решено было переходить Днепр.

— Дмитрий Иоаннович! Осмелюсь доложить, — совсем несмело начал Дворжицкий, — Днепр перейти невозможно.

— Что значит невозможно? — удивился Гришка.

— Кто-то угнал все паромы…

Словно туча на солнце в ясный день, на лице Григория появилась тень недовольства.

— Что ж, вали деревья, будем делать паромы, — приказал Отрепьев.

Не успели слова слететь с губ Григория, как многотысячное войско застучало секирами, вырубая деревья во всей округе. Никакие происки редких противников новоявленного Димитрия не могли остановить огромнейшую, полную решимости рать — переправа задержалась только на несколько дней. 13 октября 1605 года Отрепьев раскинул палатки на том берегу.

Глава 36

На левом берегу Днепра Отрепьев разделил войско: послал часть его к Белгороду, а сам шел вверх Десны, вслед за рассыпною дружиной переметчиков, которые служили ему верными путеводителями, зная места и людей. Уже 18 октября войско Отрепьева ступило на русскую землю, и в Шляхетской Слободе Гришке предстояло узнать первую радость на родной земле.

— Димитрий Иоаннович, — радостно сообщил Неборский, — прибыли люди из Моравска. Челом бьют, признают вас за царя, воевод Борисовых привезли…

— Так чего ждете, сюда их ведите, — с наслаждением принял радостную весть Григорий.

С воеводами Отрепьев обошелся более чем мягко — не бранил за верность Борису, жалел об их заблуждении, даровал им свободу и всячески жаловал, так что вскоре не только врата Моравска были открыты — воеводы приглашали Григория стать их гостем.

Совсем скоро слух о том, что Димитрий не только смел и решителен, но великодушен и справедлив, как и полагается быть истинному сыну царскому, со скоростью ветра разнесся по окрестным землям, и его власти стали покоряться и другие города…

Знаменитая столица древних Ольговичей тоже не замедлила последовать примеру Моравска — 26 октября перед войском Григория распахнул свои врата Чернигов. И граждане, и ратники так же встречали царевича хлебом и солью, так же радовались, плакали, выдавали своих воевод.

Вот только на этот раз Григорию долго не пришлось убеждать воевод встать под свои знамена: сопротивляясь поначалу только для вида, они не замедлили присоединиться к самозванцу. Самый главный из них, князь Иван Андреевич Татев, всей своей душою ненавидя Бориса, в первый же час своего плена с рвением поступил на службу к Гришке.