По ту сторону рассвета - Чигиринская Ольга Александровна - Страница 270

— Закрой лицо плащом! — крикнул Берен.

И тут Лютиэн упала.

— У меня больше нет сил, — проговорила она, когда он склонился к ней. — Прости…

Берен скрипнул зубами. Вот-вот проснутся орки, выйдут из ворот и увидят их.

— Ничего, — сказал он. — Напрягись совсем немножечко. Чтобы забраться мне на спину. Я понесу тебя.

Она сумела встать и взяться за его шею. Чтобы она не упала, ее поясом он связал ей руки, хотя и вышло это плоховато — одной рукой надежного узла не свяжешь, а выпустить Сильмарилл он не решался. Потом он подхватил ее под коленки — и пошел вперед так быстро, как позволяли ветер и усталость. Он держал путь к их вчерашнему укрытию. Может быть, их не сразу там найдут. Может быть, проклятая буря еще не засыпала водосборник.

Поначалу казалось, что Лютиэн ничего не весит. Так всегда кажется. Потом… потом его начало пошатывать. Но страх и упрямство не давали отступить. Берен остановился лишь тогда, когда достиг цели. Забился под стену и прикрыл Лютиэн собой.

Его усталость сейчас была больше и страха, и всех мыслей. Но когда она отступила, Берен слегка разжал руку, в которой держал Сильмарилл. Сел под стеной, глядя на Камень… Пора было спрятать его, увязать в пояс или в полу — не все же таскать в руках. Но он оттягивал это время, любуясь сокровищем.

«Столько испытаний, трудов и мук», — подумал он. — «А что с ним сделает Тингол? Вставит в свою корону? Все это было лишь для того, чтобы камень перешел из одной короны в другую? И вдобавок сыновья Феанора не оставят меня — ведь я подержался за то, что они не уступят никому даже во временное пользование. Так почему бы мне не рискнуть ради самого Камня — ведь Лютиэн все равно со мной, и Камень в моей руке, а Тингол… Не жирно ли будет Тинголу?»

Что это? Камень нагревается в его руке — или ему только так показалось?

Он в испуге отбросил Сильмарилл — и Камень до середины увяз в грязном песке. Берен тут же ощутил стыд.

— Боги, боги, какой же я дурак. Камень обличает мое сердце — а я отбрасываю Камень вместо того, чтобы вырвать и отбросить сердце…

— Не брани себя, — Лютиэн тоже успела немного отдохнуть и развязала себе руки. — Не нужно расставаться с сердцем — просто помни все время о том, что Сильмарилла нельзя желать для одного себя. Это Свет, породивший свет; он может принадлежать лишь всем.

Берен встал и поднял Камень. Он был холодным. Извиняясь перед творением Феанора, Берен приложил его ко лбу, к губам и к груди. И тут увидел Волка…

Зверь приближался молча, почти без шума, плавными широкими скачками, и у Берена совсем не оставалось времени добежать до того места, где он положил меч.

…Это был всем волкам волк, тот самый, давешний — и единственное, что еще мог сделать Берен, прежде чем тварь в прыжке повалила его — подставить под клыки руку, защищая горло, а другой рукой выхватить нож и ударить зверя в грудь или живот, как поступают дортонионские пастухи, если осатаневший от голода волк нападает, а при них нет ни плети, ни посоха.

Берен держал Сильмарилл в правой руке, а сломанный нож достал — левой…

Челюсти твари схлопнулись и кости запястья хрустнули так же легко, как хрустит цыплячья кость в зубах пса, подъедающегося на заднем дворе замка. Крик боли, вырвавшийся у человека, и приглушенный визг раненого волка слились воедино. Свет Сильмарилла погас, последним, что он озарил, был костяной частокол — пасть зверя. Сквозь него блеснул Камень Феанора в последний раз, на миг башка чудовища словно осветилась изнутри — а потом его красные глаза уперлись в Лютиэн. Страх ее исчез — меч Берена словно сам собой прыгнул ей в руку. Пальцы сомкнулись на рукояти, Лютиэн выставила меч вперед. Тварь перервет ей горло, но для этого сначала прыгнет, и наденется на сталь. Нож не достал до сердца этого урода — но меч-то наверняка сделает свое дело…

Все это вместе — и события, и мысли — заняло очень маленький промежуток времени, и волк прыгнуть не успел — завыл, завертелся на месте, кусая себя за брюхо, оступился, покатился по склону холма вниз, и пылевая заверть поглотила его снова…

— Берен! — Лютиэн бросилась к раненому, увязая по колено в песчаных наносах, и почему-то не бросая меча. Горец перевернулся на живот, подтянул колени и встал на них, опираясь о землю лбом, сжимая левой рукой предплечье правой. Песок под ним был темный, и выпивал все новые капли крови. Тинувиэль, отбросив меч, упала на колени, и Берен благодарно привалился к ней плечом. Его трясло от боли, прерывистое дыхание было стоном, который не пускали наружу. Кисть правой руки исчезла — в памяти Лютиэн снова возникли щелчок зубов и влажный хруст. Она все еще держала пояс в руке — и теперь туго затянула его на предплечье Берена, на пядь ниже локтя, поверх располосованного и пропитанного кровью рукава — чтобы, отвернув ткань, увидеть рану.

— Сауронов недобиток… — зубы воина стучали, губы слушались с трудом, но он или старался держаться, или еще не полностью пришел в себя. — Тебе придется… подравнять это, mell.Возьми меч…

— Что?

— Меч, говорю… У них на зубах… всякое паскудство… Финрод… умер…

— Да, — Лютиэн поняла, о чем речь.

— Давай, — он оттолкнул ее и уперся левой рукой в землю. Лютиэн подобрала меч. Куда девались страх и неуверенность — она чувствовала в себе силу двоих. Ей нужно сейчас быть сильной за двоих…

— Сюда, — Лютиэн показала на бортик колодца. Берен прошатался четыре шага и свалился на бок рядом с каменной плахой.

— Если не получится с одного удара, — выдохнул он. — Докончи дело ножом.

— Хорошо, — Тинувиэль приняла из его руки тесак, положила на камень. — Вытяни руку.

— Примерься, — он положил руку на бортик. — Замах — от плеча… Придай ему усилие только в самом начале… А потом… пусть просто падает…

Тинувиэль примерилась — на два дюйма выше раны. Подняла меч, ни на волосок не отклоняясь от намеченной линии: с глазомером у эльфов всегда было отлично. Открыв свой разум, свой дух стихиям Арды, сотворила заклинание — клинок меча засветился багровым.

— Давай… — Берен ободряюще улыбнулся из последних сил.

Меч прочертил багровое полукружье, выбил искры из камня, зашипела кровь, завоняло жареным — Берен крикнул коротко, вскинулся и упал навзничь.

Чисто, — Лютиэн мельком разглядела ровный срез куска оскверненной плоти, что остался на камне. С одного удара. Теперь — перевязать. А потом — что потом?

— Берен, — тихо позвала она, плотно обматывая руку оторванным от рубашки подолом.

— Да, малышка… Не бойся, я смогу идти… я дойду… — он выгнулся, царапая ногтями землю, долгий стон разомкнул губы — а потом сознание покинуло его.

Стянув повязку узлом, Лютиэн села на землю, обхватила колени руками и заплакала. Кто мог помочь ей теперь? Никто. Арда, подчиненная в этом краю воле Мелькора, не отзывалась на ее крик о помощи. О том, чтобы продолжать путь по пустыне, взвалив Берена себе на плечи — и думать было невозможно: высокий и при своей сравнительной худобе тяжелый в кости, он был неподъемен. И она сильно сомневалась, что он сможет идти, опираясь на нее, когда — если! — придет в себя. И как далеко они уйдут, прежде чем их настигнут? И сочтут ли нужным гнаться, если Анфауглит сама убьет их — достаточно мучительно, чтобы утолить даже Моргота… Близилась ночь, а они были одни в чужой стране, и слуги Моргота искали их следы. Земля, истерзанная Морготом, корчилась в агонии и не слышала ее, но оставалось еще небо…

Лютиэн поднялась, откинула волосы с лица и запела. Сначала тихо, осторожно, а потом — в полный голос воззвала она к небу, к ветру Манвэ — и ветер переменился, пыль улеглась, а на Западе в облаках открылось окно, полное золотого закатного света.

И черными точками, растущими в размерах, падало с неба что-то похожее на огромные снежинки… Оно росло, росло…

— Орлы, — не веря себе, прошептала Лютиэн.

Глава 22. Жизнь

Здоровенного серо-белого пса, приблудившегося десять дней назад, назвали Ниммир, Сугроб. Поначалу мальчишки боялись его — да и как не перепугаться этакой громадины, которая в холке почти равнялась с Бетан, рыжей кобылкой Радды. Правда, Бетан — что и говорить, мелкая лошаденка сама по себе, но все-таки!