По ту сторону рассвета - Чигиринская Ольга Александровна - Страница 257

— Я была не права, — сказала она. — И я чувствую, что у меня осталось мало времени. Еще меньше, чем было, когда он попал в руки Саурона. Есть пути, по которым не пройти в одиночку или армией — только вдвоем.

— Значит, ты уходишь? — опечалилась Галадриэль.

Лютиэн улыбнулась и свободной рукой вынула из своей вышивки иглу.

— Посмотри, сестра, — нитка тянется за ней. Сама по себе она не может создать узора на основе, не может соединить плечо и рукав — ибо неспособна проколоть ткань; но и игла без нее ничего не вышьет и не сошьет.

— Ты знаешь, куда он пойдет, — проговорил Келеборн. — Ты знаешь, что оттуда нет возврата.

— Куда игла, туда и нить, лорд Келеборн.

Келеборн встал, подошел к Лютиэн и обнял ее.

— Я не смогу тебя удержать, — прошептал он. — Ты сильнее. Иди.

Галадриэль тоже обняла подругу — и когда она разомкнула объятие, Лютиэн увидела в ее глазах слезы — во второй раз с тех пор, как она узнала о смерти Финрода.

— Иди, — сказала Галадриэль. — Если бы у тебя был какой-то разумный замысел, я бы постаралась тебя удержать; связать и посадить под замок… но это безумие, а посему — иди.

Сборы были совсем короткими, а второе прощание, когда Лютиэн уже сидела в седле, а Келеборн и Галадриэль стояли на крыльце — всего два кивка да взмах руки.

Втроем они двигались в Дортонион — Лютиэн, Нимрос и Хуан. Она попросила юношу держаться в стороне от нахоженных дорог — на них было весьма оживленно. Горцы возвращались домой, и когда Лютиэн и Нимрос останавливались на ночлег, ветер порой доносил до них многоголосье протяжных песен с ближайшей стоянки.

Нимрос был отличным попутчиком, не пытавшимся ни чрезмерно оберегать Лютиэн, но и не забывавшим о ней. Они скакали самой скорой рысью, какую могла выдержать неопытная всадница — и это не очень утомляло лошадей. На девятый день пути с высоты перевала Анах перед ними открылся Дортонион.

Лютиэн не смогла не задержаться, чтобы посмотреть на эту землю. Какой она ее представляла себе, родину Берена? С северных границ Дориата были видны только белокрылые пики Эред Горгор, надменно возносящиеся над красными лавовыми холмами Нан-Дунгортэб. Конечно, весь Дортонион не мог быть таким — ни людям, ни эльфам не выжить среди ослепительных снегов. Берен сказал однажды, что любая дорога в его краю — это дорога вверх или вниз, и теперь Лютиэн видела эту дорогу — прилепившуюся к крутому склону, бегущую с него как ручей… А сами склоны поросли высокой травой, не знавшей косы, и по гребню одного из них большими скачками пронесся горный тур, так высоко вскинув голову, что порой казалось — его рога касаются крупа. Немного спустившись и свернув за один из многочисленных поворотов, Лютиэн увидела и остальное стадо — давешний тур стоял на гребне как страж, высматривая охотника, волка или снежного пардуса.

Здесь был самый простой и короткий путь из Нижнего Белерианда в Дортонион, и на этой дороге они никак не могли избегнуть встречи с людьми. Лютиэн узнавали, и она со смущением принимала знаки внимания от мужчин и женщин чужого народа.

— Что означает «алмардайн»? — спросила она Нимроса, поймав среди незнакомых слов часто повторяющееся.

— «Наивысшая». Княгиня.

«Ярнит» — это она поняла сама.

На одной из стоянок какая-то женщина подбежала к ней с младенцем на руках и протянула дитя. Лютиэн не понимала, что нужно сделать. Ребенок болен и она просит об исцелении? Но дитя не казалось больным или слабым. Крепкий чумазый мальчишка (рубашонка задралась до подмышек) такого роста и веса, какого эльфийский ребенок достигает в год, отчаянно сучащий кривыми ножками, страшно недовольный тем, что его оторвали от важного занятия — возни с камешками в пыли — и высказывающий это недовольство весьма громогласно.

— Благослови его, госпожа, — тихо подсказал Нимрос. — Это наследник семьи, первенец. Мы верим, что благословенный эльфийским королем ребенок в жизни удачлив.

— Но я не эльфийский король!

— Ты — эльфийская королевна, а они считают тебя своей княгиней. Подсади дитя к себе на седло.

Лютиэн приняла мальчика из рук его матери — и он тут же успокоился, увлеченный медным украшением в гриве ее коня — маленький месяц с привешенными на разноцветных нитках бронзовыми звездами. Лютиэн, придерживая малыша на седле одной рукой, второй выплела побрякушку из гривы и отдала ее вместе с малышом матери.

— Нет, о, нет! — воскликнула она, когда женщина поцеловала подол ее платья. — Поскачем вперед, Нимрос!

— Позволь мне спросить, госпожа моя — тебя это смущает? — спросил молодой бард, когда они отъехали довольно далеко.

— Да. Что-то подсказывает мне, что я не вправе принимать власть над этим народом — а значит, и те знаки внимания, что мне оказывают, принимать не вправе. Не раньше, чем Берен исполнит обещанное и сядет как князь в своем замке, а до тех пор — я только странница в этой земле. Если бы дело было лишь в том, чтобы приласкать ребенка и пожелать ему хорошей судьбы — я не сомневалась бы ни мгновения, но твои слова о благословении и вере смутили меня.

— Их нельзя осуждать, — опустил голову Нимрос. — Государь Финрод был для нас… не просто королем. Он был король истинный, праведный, обещанный нашим далеким предкам Голосом из Темноты — а этот Голос никогда не лжет. И вот теперь он погиб, положил жизнь за свободу народа, к которому по крови не принадлежал, но который принял под свою руку. Они переживают это как… я не могу тебе объяснить. И одновременно с этой вестью к ним приходит другая — что избранница нашего князя повергла самого Саурона, отомстив за смерть Государя, что она пришла к нам разделить нашу жизнь, что она… дана нам богами вместо него…

— Нимрос! — Лютиэн даже сдержала коня, так возмутилось ее сердце. — Но ты-то знаешь, что я прихожу только для того, чтобы уйти! Что Берен не остановится на своем пути, пока не совершится то, чему должно, а я должна быть с ним? Почему ты молчишь?

— Но что я могу сказать? Те одиннадцать, кто получил исцеление из твоих рук, рассказали своим семьям, как ты жила среди нас, и одно только прикосновение твоей ладони успокаивало боль… Как ты вышла на бой с Тху, как тебя слушается пес богов… Эти слова набрали силу лесного пожара в Бретиле, никто не может их остановить или оспорить. А сейчас ты едешь верхом, прекрасная как солнце в небе, в своем синем платье и в белом плаще… И кто не верил прежде, начинает верить сейчас. Ты приходишь в Дортонион как сама надежда, и кто я такой, чтобы отбирать у них надежду?

— О, Элберет! Ты бард, Нимрос — неужели ты не можешь найти правильные слова?

— Да, я бард, — Нимрос вздохнул. — Меня учил мой отец, и с одиннадцати лет я учусь у эльфов… Я многому у них научился — столь многому, что эльфийская мудрость и человеческая мудрость во мне уже не мирятся между собой. Я понимаю, что ты права, госпожа — но я не понимаю, как они могут быть неправы. Мы так долго скитались, и сражались под чужими знаменами, и просили о милости в чужой земле — и вот теперь мольбы наши оказались услышаны, и кровь лилась не напрасно: солнце снова поднялось над этими горами, и хотя у нас нет Короля — но есть Князь, и есть Королевна… По-человечески все правильно. Все так, как и должно быть. Но по-эльфийски — нет; потому что народ Беора через Сильмарилл присоединился к року Нолдор. Берен обязан сохранить союз с Маэдросом и положиться на добрую волю последнего, беорингам нет иного пути, кроме как победить или погибнуть вместе с нолдор — вот, что говорит мне эльфийская мудрость. Но еще глубже внутри меня, в самой тьме моего сердца, живет еще одно знание… Оно шепчет, что и эльфийская мудрость, и людская в этом деле никуда не годятся. И я боюсь этого голоса, потому что…

— Потому что он никогда не лжет? — подсказала Лютиэн.

Нимрос поднял на нее глаза, в которых промелькнуло что-то похожее на испуг, и без звука, одним выдохом сказал:

— Да.

— Скажи, Нимрос, — Лютиэн тихо стронула коня вперед. — Ты принадлежишь к Людям Древней Надежды?

— Нет. Я не знаюсь, остались ли они в живых. Последними, кого я знаю, были несколько саэндис, которые служат Эстэ и Ниэнне… но в войну их, наверное, истребили всех. Орки ненавидели их. О Древней Надежде я слышал только краем уха. Отец считает, что это бабская сказка, с горя придуманная отчаявшимися для утешения дураков. Единый не может сойти в этот мир. Да и незачем.