По ту сторону рассвета - Чигиринская Ольга Александровна - Страница 239

— Берен убийца. Если бы он сожалел о каждом убитом так, как надо, он бы давно наложил на себя руки.

— А ты знаешь, как надо сожалеть? Велика же твоя мудрость.

— Сожалеть надо так, как о себе.

— Сожалеешь ли ты так о Руско?

Даэйрет закусила губу. С Лютиэн невозможно было спорить. Когда Даэйрет училась владеть мечом, чтобы защитить себя, она один раз попробовала фехтовать с Илльо… Тогда вокруг нее словно бы соткался стальной занавес, и меч касался ее то там, то там… Сейчас, как и тогда, ей оставалось только вскрикивать: «Мэй къертайни!», «Я поражена!».

— Допустим, я плохой человек, — сказала она. — Но в Ордене было много людей гораздо лучше меня.

— И среди тех, кто сражался? Так почему же они не умерли от бесконечного огорчения?

— Потому что он… ты знаешь, о ком я… брал на себя их боль. Он страдал за них.

— А… вот оно что… — Лютиэн снова склонилась к котлу. — Мне нужно отцедить это и поставить остывать. Будь добра, принеси кувшин.

Даэйрет зашла в палатку, и увидела, что один из двух тяжело раненых, Дарн, уже проснулся. Он был ранен в лицо, не стрелой, а мечом, который выбил три зуба и рассек челюсть. Дарн умер бы, если бы кость воспалилась — и, сращивая ее, спасая Дарна от воспаления и неминуемой мучительной смерти, Элвитиль и Диргель отдали почти все силы и оттого еще и до сих пор оба они едва ходили, словно тяжелораненые. Но такое быстрое лечение костей имело последствием сильные боли в залеченных членах — Дарн теперь не мог есть твердую пищу, и весь исхудал. Он и говорить не мог, изъяснялся движениями.

Даэйрет вдруг поняла, что должна подбодрить его.

— Доброе утро, — улыбнулась она. — Вот, сейчас поставим остывать отвар тебе для умывания. А еда уже варится.

Он улыбнулся в ответ — настолько, насколько мог улыбнуться рассеченными и зашитыми губами. Поймал ее свободную руку, прижал к своему лбу и отпустил.

Выйдя из палатки, Даэйрет намеревалась возобновить беседу, но Лютиэн, похоже, не собиралась поддержать ее.

— Поговори с Береном о своем ребенке, — сказала она вместо этого. — Если я правильно поняла ваш обычай, ты — его невестка и должна как вдова его названного брата унаследовать пожалованный им замок.

— Замок? — изумилась Даэйрет.

— Да. Поговори с ним, когда… — Лютиэн вдруг осеклась. Поставила котел на землю, выпрямилась и посмотрела в сторону Острова. Даэйрет, одолеваемая любопытством, посмотрела туда же.

Ничего особенного. Берен и Хурин стоят друг против друга и, похоже, ссорятся. Берен кидается под ноги Хурину песком, потом хватает его за плечи, потом поворачивается и идет прочь, к реке.

Идет прочь???

Это что-то новенькое.

Берен остановился в воде, несколько раз плеснул себе в лицо, а потом вышел на берег и шагнул на мост.

— Дракон подох, — вслух сказал кто-то из Бретильских Стрелков.

Лютиэн смотрела на происходящее так, словно дракон и вправду подыхал у нее на глазах. «Да что же она такое видит?» — с легкой завистью подумала Даэйрет.

Размашистым шагом, почти бегом, Берен вошел в лагерь (Хурин за его спиной сошел с моста и пошел к своим шатрам). Глаза его горели знакомым бешеным огнем. Он пожал руки Лютиэн и подмигнул Даэйрет со словами:

— Здорово, невестушка. Позови-ка мне Айренара. А вы, фэррим, кликните Элвитиля, Диргеля и Нимроса.

Когда все названные (и с ними все обитатели лагеря) собрались, он объявил:

— Этой ночью мы уходим. Я отыскал коня, который бежит хоть и всегда в одну сторону, зато и днем и ночью, не зная устали, и может нести нас всех, а брат мой Хурин подарил нам седло для него. Мы могли бы сняться и сейчас, но я не хочу снова объясняться с нашими товарищами — они попытаются навязать нам охрану, оружие и всякое такое. Думаю, и вам не хочется объяснений.

Он обвел всех взглядом, ища, кто будет спорить. Никто не стал.

— Тогда я хочу, чтобы к ночи все были готовы.

Он знаком отпустил всех, и снова подмигнул Даэйрет.

«Почему ему так нравится меня дразнить?» — она поставила кувшин в палатке у Дарна и Бервина и побежала к своему костру — посмотреть, как там варево.

Айренар снова оказался рядом.

— Он или спятил, или снова прикидывается, — сказала Даэйрет, помешивая и пробуя. — Или я чего-то не поняла. О каком коне он говорил?

— О том, который по правую руку от тебя, — улыбнулся эльф.

Даэйрет глянула вправо и мысленно обругала себя дурой. Там бежал Сирион — всегда в одну сторону, но без устали. И на волнах его слегка качался плавучий мост, способный держать несколько сотен вооруженных воинов в доспехе.

…Наутро Хурин, проснувшись, услышал шум — и, выйдя из шатра, увидел лагерь узников пустым, а плавучий мост исчез, словно его и не было. Часовые всеми богами клялись, что не спали — и все же ничего не видели и не слышали.

— Эльфийские чары, — с важным видом сказал один из сотников. Хурин мысленно с ним согласился.

Они плыли всю ночь, отталкиваясь шестами, если течение выносило плот к отмели. Сирион был быстрой рекой, и нужно было следить, чтобы громоздкая связка бочек не налетела на мель, потому что удар мог посбрасывать всех в воду.

Мимо проплывали темные холмы предгорий, и западные отступали все дальше, а восточные подступали все ближе и закрывали небо все выше. На воде отблескивал чешуйками звездный свет, но все — и берега, и небо, и река — были черны, хоть и разной чернотой.

Айренар лишился (он надеялся — на время) второго зрения, которое люди называют волшебным, но эльфийские глаза все так же остро видели ночью, а плавание на плоту по быстрой реке напоминало те дни, когда Финрод строил Нарготронд, и он с друзьями сплавлял по Гинглиту бревна для лесов и для обшивки каменных стен. Тогда — тогда можно было посмотреть в темную воду и увидетьреку до самого дна — стеклянисто-темные струи, переплетающиеся, переливающиеся от прозрачности и дымчатого хрусталя до густой, непрозрачной темноты, блеск живого серебра рыбьих спин, спящие под покровом ила матово-черные валуны, переплетение синеватых лент водорослей, тени и отсветы… Теперь вода была непроглядно-темна. И темный по темной воде невидимой реки, плыл плот, и холодный ветер ерошил стриженые волосы эльфа, вглядывавшегося в ночь.

Твердость и тяжесть шеста в руках была приятна — Айренар радовался тому, что может сосредоточить волю и внимание на чем-то вне себя, на деле, требующем силы и ловкости тела. Он наслаждался пьянящим ощущением свободы. Даже холод весенней ночи радовал — он был живым, простым, ясным, а не мертвым, равнодушно-стылым холодом умирающей крепости. Да, Минас-Тирит умерла под властью Тху, который стирал из ее камней память о прикосновении рук строителей, изгонял из покоев и переходов малейший отпечаток прежних хозяев, а стереть это — означало убить и разрушить. Но теперь все кончилось. Где-то — может, даже по берегам — разбежались сауроновы волки, топтали землю орки, но посреди реки было безопасно. Кроме того, через текучую воду к ним не могла добраться никакая нечисть, они не оставляли следов и не создавали шума.

Миновал самый глухой час ночи, выплыл из-за темной гряды на востоке сверкающий Лебедь. Айренар уступил место кормчего и шест Эсгелю-Тростинке, а сам завернулся в плащ и лег на доски, закинув руки за голову. Уже поднимался от воды туман, его млечные пряди скрывали звезды. Журчала вода под плотом, поскрипывали бочки и доски, кто-то застонал во сне… Сладкая дрема окутывала, убаюкивала — спи спокойно, не будет снов, терзающих ужасом душу, отдохни, доверься…

Только на миг он закрыл глаза — а когда проснулся, плот уже ткнулся в берег, и солнце ярко било сквозь молодую листву. Но раньше, чем он открыл глаза, на него упала тень.

— Просыпайся, нолдо, — сказал Берен. — Мы отправляемся на охоту.

Накормить нужно было три дюжины ртов, поэтому охотники по двое разбрелись во все стороны от стоянки. Айренар и Берен двинулись берегом реки вниз по течению.

Берен шагал почти так же бесшумно, как эльф, в руке у него было копье с ясеневым древком и кое-как прикрученной поперечиной. На правое плечо он накинул волчью шкуру, которую подарили Лютиэн хитлумские нолдор в знак ее победы над Сауроном. Огромная черная шкура покрывала Берена как плащ, а выскобленный череп лежал у него на плече. По мысли Айренара, это было слишком мрачное одеяние, да и слишком жаркое по этому времени, но Берен в нем почти не потел, и когда Айренару случалось касаться его руки, он замечал, что его пальцы холодны. На поясе Берен носил нож, как и Айренар, а еще Айренар держал наготове лук: одна стрела на тетиве, другая между безымянным и средним пальцем, чтобы наложить и выстрелить быстро, добивая раненую дичь.