По ту сторону рассвета - Чигиринская Ольга Александровна - Страница 232

Молнией промчавшись через боевые порядки хадорингов, он исчез в прибрежных камышах. Нужно было переправиться на другой берег — и бежать волком через Анфауглит…

Смертные говорят — нет худа без добра. Что ж, сегодня вечером можно будет вспомнить хотя бы одно приятное ощущение: силу и мощь волчьего тела. «Волк-Одиночество» — он сам приложил руку и сердце к этой квэнте, и она вышла хорошей, много людей были покорены ее мрачным очарованием. И ради этого чувства нельзя было писать того, о чем написать более всего хотелось: быть волком приятно… До ужаса приятно…

Он побежал к лесу…

…А из леса навстречу ему выскочил громадный, жемчужно-серый волкодав из своры Оромэ…

Гортхауэр ни на миг не замедлил бега — не сделал этого и пес. Им обоим не нужен был животный ритуал — они знали друг друга. Хуан помнил, и Саурон знал, что ему суждена смерть от клыков самого большого и страшного из волков Моргота…

«Самый большой и страшный — это я!» — мыслью крикнул Гортхауэр. Пес услышал — но не ответил.

Они сшиблись и сцепились так, что полетела шерсть. Гортхауэр мог одолеть и разорвать любого из волков своей стаи, но здесь он столкнулся с куда более сильным противником. Несколько раз ему как будто бы удавалось вцепиться псу в горло или загривок, но белая шерсть забивала ему рот так, что прокусить шкуру он уже не успевал: пес выворачивался, оставляя у него в зубах клочья меха, и сам ранил его клыками. Гортхауэр ужаснулся — пес одолевает… Нужно было не искать этой встречи, бежать от нее — поздно! Хуан вцепился волку зубами в горло и не отпускал…

Гортхауэр рванулся несколько раз, полоснул когтями собачий бок — и убедился, что когти Хуана не короче и не мягче его собственных. Вконец озлившись, он решил прибегнуть к волшебству и принял свой привычный облик — теперь оказалось, что пес одним движением может перекусить ему шею. Гортхауэр прохрипел заклятие — оно… Оно ушло в ничто, как стрела в воду: было — и нет. Над его волей была чья-то другая воля; над его силой — чья-то другая сила… Хуан крепче сжал челюсти — и полузадушенный Гортхауэр мог только еле-еле тянуть воздух сквозь зубы.

Она возникла в поле его туманящегося зрения — небесный лик в обрамлении коротких черных волос, точно отражение в волшебном зеркале… «Мелиан?!!» — на миг сердце остановилось. Нет, нет. Не Мелиан… Тинувиэль, ее дочь…

— Если не хочешь, чтобы твой обнаженный дух был заперт в самую жалкую из оболочек и приполз к Морготу слизняком на брюхе — отдай сейчас же мне власть над Островом! — в пламени своего гнева она была почти майя, и Гортхауэр не усомнился ни на миг: едва псина убьет его, как колдунья уловит его дух в свои сети и упрячет в ближайшую жабу. Не смертельно, но… неприятно. Он прислушался к тому, что творилось на Острове — ведь связь не разрывалась, он по-прежнему был частью — там.

…Передний двор был устлан трупами орков и волков. Люди отступили дальше, теперь бой шел в крытом переходе от казарм к дворцовым помещениям. Хадоринги ломили, на помощь им пришли эльфы Каримбэ-Голой Руки. Да, отдать власть сейчас — это будет очень кстати… Потому что девчонка власть над Островом не удержит, и в последний миг перед падением ощутит, как это будет — стены Минас-Тирит рухнут, погребая и хитлумцев, и эльфов, и орков, и рыцарей Аст-Ахэ, и останки ее любовника…

— Бери, — сказал он, перебрасывая на нее ту связь, которая сплела воедино его волю и замок Аст-Алхор: от первого воина до последнего кирпича. Девчонка вскрикнула, рухнула на колени — но власть над замком удержала…

Дешевый зубоскал Берен, будь он жив, сказал бы, что у Гортхауэра сегодня неудачный день.

Хуан разжал челюсти. Задыхаясь и кашляя, зажимая руками шею, майя поднялся на колени. Со стороны, — прошмыгнула дурацкая непрошеная мысль, — они похожи на двух молящихся…

— Иди, — просипел он (голосовые связки проклятый пес тоже попортил). — Иди, похорони его кости! Если разберешь, какие из обглоданных костей — его!

Глядя прямо перед собой, она молча поднялась и побежала вниз, к реке. Хуан, коротко рыкнув на истекающего кровью майя, скачками понесся за ней и вскоре обогнал, заступил путь, подставил спину… Гортхауэр сплюнул, от вкуса крови его тошнило. Последнее усилие, — сказал он себе, избирая форму, в которой ему, ослабленному, предстояло теперь застрять надолго — форму летучей мыши.

Роняя кровь, он пронзил влажный утренний ветер визгом — и понесся вверх на черных кожистых крыльях…

Как это тяжело — и помыслить она не могла, пока не взяла это на свои плечи. Сердце замка, его средоточие — теперь была она, и у нее внутри происходило сражение, и что-то раздирало ее, распирало — так цыпленок ломает скорлупу… Быть этим, терпеть это — было ужасно, но еще ужаснее было — перестать быть этим: только ее воля удерживала стены замка от немедленного разрушения. То, что Саурон один из сильнейших майяр, проделывал играючи, давалось ей великим трудом.

Если бы не Хуан — неизвестно, смогла бы она или нет добраться до берега и переправиться на Остров. Хуан вез ее, она должна была только держаться за его ошейник… Уже на берегу она спохватилась: следовало прекратить сражение, ведь это было в ее власти, воля сражающихся была — ее волей!

Держась за ошейник Хуана, она спешилась и пошла по мосту, и голос ее возвышался в песне, усмиряющей опьяненных кровью людей, парализующей орков и волков, частью существа которых тоже стала та сила, что отдал ей Саурон… Хадоринги, не в силах сразу остановиться, прорывались по коридорам и переходам, убивая уже не сражающихся — беззащитных; но сила подействовала и на них, хотя они и не зависели от нее.

Тинувиэль ничего не видела перед собою: шла вслепую, ее поводырем был Хуан. Времени оставалось мало — силы ее подходили к своему пределу.

— За мной! — крикнула она. — За мной, ломайте двери подвалов, выводите всех! Замок рухнет скоро!

Хуор решил поначалу, что сама Элберет пришла сюда, в Тол-и-Нгаурхот. И мысли не было о том, чтобы ослушаться ее: плечом к плечу с белобрысым парнем, с которым только что рубились — из этих, из черных рыцарей, — он бросился туда, куда вела она: в боковой проход и вниз по винтовой лестнице. Никто не задерживал их, никто не пытался заступить дорогу и биться: орки лежали замертво, люди прижимались к стенам, пропуская их, потрясенные — или присоединялись… Язычком светлого огня она плыла впереди, держась за ошейник огромного пса — и казалось, что идет она очень медленно, спокойно, словно лебедь плывет по воде — а ведь Хуор бежал за ней со всех ног и не мог догнать…

Стены замка дрожали мелко и страшно, кое-где шли трещинами.

Очередной внутренний двор открыл перед ними двери тюремной башни. Протянув руку, богиня пропела короткий приказ — и створки тяжко обвалились с петель.

— Факела! — крикнул Хурин, первым сообразивший, в чем дело.

Факела передавали из рук в руки, зажигая один от другого, бежали вперед и вниз, и вверх по лестницам, мечами и топорами сбивали замки и цепи, выводили наружу каких-то исхудавших, грязных, измученных… Казалось, конца этому не будет — где же последний коридор, последнее подземелье?

— Уходите! — пела богиня. — Уходите, уводите их прочь! Где ты?! Где, отзовись, я не слышу тебя! Нет! — она уперлась руками в тупик, в стену. — Нет, нет!

Пес зарычал, встал на задние лапы, царапая стену когтями — ни Хурин, ни Хуор не понимали, в чем дело, пока их не растолкал плечом, пробиваясь к стене, оборванный изможденный эльф. Он выдернул факел у кого-то из руки, провел пальцами по наплывам раствора, осветил ссохшиеся грудки песка и извести у себя под ногами:

— Этой кладке не больше двух суток. Здесь кого-то замуровали.

— Они, наверное, мертвы уже давно, — предположил один из воинов Дор-Ломина. — А камни-то дрожат как… Послушаем, что говорит благородная госпожа, бежим отсюда, пока нас тут не завалило, эарн!

— Беги, если кровь у тебя пресная, — Хуор отобрал у него топор, развернул клевцом и ударил в стену, целясь попасть между камнями. Хурин присоединился, прибежал кто-то еще, кладку крушили уже десятки рук — пес и женщина отошли в сторону, прижались к стене… Выбитые камни передавали по рукам и бросали в одну из пустых камер. Пролом расширился настолько, что туда стало можно просунуть голову — и оттуда шибанула густая вонь — Хуору поначалу даже показалось, что вдохнул он горсть раскаленных гвоздей. На миг пришлось остановиться — но, переведя дыхание, он продолжил работу с удвоенной силой.