Королевский гамбит - Скирюк Дмитрий Игоревич - Страница 54

Молитва оборвалась. Оджикута умолк. Открыл глаза.

По верованиям атроксов, Седьмой души эпсолианцы были лишены.

Оджикута поднял взгляд в темнеющее небо, туда, где сквозь прозрачные полы и потолки тюремных клеток разноцветными булавочными уколами проглядывали звёзды. Звёздное небо. Небо Эпсола. «Из-за них, — подумал Оджикута, — из-за этих звериков мы так и не смогли стать эпсолианцами. Это они были и остались ими, а мы до конца остались детьми старой Атры…» Эпсолианцы стали пленниками на своей родной планете, их не истребили, но приручили, так и не дав развиться в разумных. Атроксов вполне устраивало подобное положение дел. Имели право они так поступить или не имели, не ему было решать, не Оджикуте, скромному жрецу, Подающему Слово. Да и в любом случае, теперь было уже поздно.

Интересно, за кого они бились в последнем бою? За себя, за хозяев или — за свою планету?

Оджикуте вдруг захотелось поверить, что корабль принца Омаджегана не погиб, что он скрылся от погони, затерялся в необъятных безднах космоса. И может быть, эпсолианцам посчастливится найти другую, чистую планету где-нибудь на окраине Галактики, где Омаджеган сможет посадить корабль, и где они начнут другую жизнь, и где ни подлые захватчики ч’крха, ни варионцы, ни йехитта, ни другие, и даже — сами атроксы, не найдут их никогда.

Никогда-никогда.

Он опустил глаза. Эпсолианцы шли, и Оджикута против воли зашептал опять. Он уже не подавал чужие Слова, он творил новую, последнюю свою молитву, которую каждый священник должен сотворить хотя бы раз, если он действительно хочет разговаривать с Богом и быть услышанным. Он говорил, и слёзы, как слова из губ, сочились из закрытых глаз его.

— Упокой, Господи, их Седьмую душу, — говорил он тихо. — Дай ей бесконечный зуд познания, дай, но никогда не утоляй его. Дай ей возможность это познанное применить и претворить. Дай ей познать всю радость бытия и дай познать всю горечь осознания сей радости. Дай ей познания глубин, высот и дали бесконечности, дай ей силу быть собой и укрепи в победах над стихией и врагами. Дай им возможность снова стать людьми, этим зверикам, этим рабам, которые оказались честнее, смелее и крепче хозяев. Дай вечный непокой в извечном беспокойстве, чтобы радость познавания укрепила сердце их Седьмой души. Дай понимания и честности перед собой, дай веры и любви к себе и ближнему, кто не такой, как ты, дай доброты и милосердия!

Дай разума, которого мы все, наверно, были лишены…

Иван-дурилка

Лихорадочно хлопая крыльями, Горыныч стремительно пикировал к лесу. Мешал боковой ветер, правым крылом приходилось загребать сильнее, чем левым, и с непривычки вскоре заболело плечо.

— Левее, левее бери! — время от времени покрикивала Правая голова — большая любительница ничего не делать и давать советы.

— Заткнись! — коротко приказала Главная, и в эту секунду, заложив крутой вираж, не смогла сориентироваться. Годы и близорукость сделали своё дело, и появившееся прямо по курсу раскидистое дерево было замечено всеми слишком поздно.

— Атас!!! — запоздало вскрикнула Правая, и в тот же миг Змей со всего лёту влепился в толстый корявый ствол. Сверху градом посыпались жухлые осенние листья, сучья всевозможных форм и размеров и гигантское количество желудей.

Левая голова, застрявшая в развилке мощных ветвей, выплюнула кусок коры, скосила глаза и мрачно констатировала:

— Дуб.

Змей Горыныч медленно встал, раздвинув ветви, высвободил застрявшую Левую голову и, кряхтя и потирая ушибленные места, тяжелым неспешным шагом направился в глубь леса.

— Опять шандарахнулись, — со злостью бормотала Левая голова. — Когда-нибудь ты всех нас угробишь! Где ты прятался, когда на небе раздавали мозги?

— Будет ворчать-то, — хмуро огрызнулась Средняя. — Ну упали, ну стукнулись… с кем не бывает? Подумаешь, дуба дали… Забыл, как лет сорок назад в грозу нас громом треснуло? И — ничего, живём…

— Тебе хорошо рассуждать!.. — Когтистая лапа осторожно ощупала подбородок, после чего Левая голова продолжила: — А я тогда, между прочим, неделю без памяти провалялся.

— Во-во! — оживилась Правая. — Неделю мы тебя под мышкой таскали, измучились оба. На лавку положишь — бац! — упал ирод, грохот на всю избу… Яга опять же недовольна была. А… — Осёкшись на полуслове, Правая голова толкнула носом Главную, после чего обе некоторое время пристально вглядывались в Левую. Затем хором спросили: — Утка где?

— Ут… Какая утка? — всполошилась пострадавшая голова и тут же спохватилась: — Ах, утка! Кажись, того… проглотил.

Потоптавшись на месте, Змей Горыныч сел на землю, и между головами началась ожесточенная перебранка.

— А ну пусти! Пусти, кому г’рю!

— Чё ты разорался-то, чё, а?

— Нет, а ты кто такой?

— Только без рук!

— Чего беситесь, всё равно брюхо-то одно…

— А ты ва-ще молчи!

— Нет, змеи добрые, вы только посмотрите, а! Как охотиться, так у него, вишь ли, голова кружится, а вот пожрать на дармовщинку…

— Ну не заметил я, не заметил! Сами тоже хороши. Трахнулись об дерево, у меня аж искры из глаз. Открываю глаза — нет утки. Может, я её и не глотал вовсе, может, лежит она сейчас там, под деревом спокойненько…

Это соображение на некоторое время ввергло Змея в размышления. Несколько минут он сидел молча и неподвижно, прислушиваясь к собственным ощущениям, наконец Правая голова вздохнула и пробормотала:

— Нет, кажется, он её всё-таки проглотил. А может, и нет…

— Гм! — неуверенно согласилась Средняя.

— Чё делать будем?

— Возвращаться надобно, — резюмировала Правая, и Змей, тяжело топая, направился обратно к месту катастрофы.

Несколько раз обойдя вокруг пострадавшего дуба и безо всякой надежды поворошив ногою палую листву, он почесал живот, и Средняя голова сказала:

— Всё же съел… Что Яге скажем?

Левая голова, виновато потупившись, покосилась на остальных:

— Может, соврём, что ничего не попалось?

— Ну уж нет! — вспылила Средняя. — Айда к реке. Натягаем старухе на уху — авось не осерчает.

Две крайние головы поспешно закивали, соглашаясь.

— Кто снаружи? — спросила Правая и тут же с азартом заявила: — Чур, я первый!

— Я т-те дам первый! — разъярилась Средняя и погрозила Правой кулаком. — Жребий потянем.

Змей сорвал три веточки, размером с хорошую березку каждая, одну сломал пополам и воткнул все три до половины в землю.

— Короткая — снаружи, — объявила Средняя голова.

Короткую вытащила Правая.

— О! А чё я говорил!

— Дуракам везет, — хмуро пробормотала Левая.

Добравшись до речки, Змей потрогал воду ногой, поёжился, поплескал под мышками, с шумом погрузился целиком и занялся рыболовством — две головы под водой хватали всю подвернувшуюся рыбу, а третья торчала снаружи и глубоко дышала за троих. Время от времени на поверхности появлялась одна из голов с трепещущей рыбиной в зубах и швыряла добычу на берег. Наконец из воды вынырнула Левая голова, сжимая в пасти огромного осетра.

— М-м-м? — вопросительно промычала она.

Правая голова, склонившись на длинной шее, придирчиво осмотрела трофей и кивнула:

— Сойдёт.

Пыхтя и отдуваясь, Змей вылез на песок. Левая голова с шумом высморкалась.

— Вечно я бозле губания броздужаюсь, — гнусаво посетовала она.

Собрав пойманную рыбу в охапку, Горыныч углубился в густые прибрежные заросли и вскоре исчез в лесных сумерках.

Едва он скрылся, на опустевший берег, крадучись, выбрался заросший бородой детина в кольчужной рубахе поверх кафтана, заржавленном гранёном шишаке и с массивным мечом на старом кожаном поясе. Его руки в кольчужных рукавицах судорожно сжимали голову коня, который бился, испуганно храпел и пятился назад.

Поглядев из-под ладони Змею вослед, мужик довольно крякнул, поправил меч и гордо выпятил грудь.