Королевский гамбит - Скирюк Дмитрий Игоревич - Страница 30

Из «уазика» вылез мужичок — обыкновенный водила лет сорока, вылез и стал вытаскивать наружу сумки, тюки и даже чемоданы. Вынул две большие коробки из-под сахара, наполненные берёзовым углём. В двух других зазвякали бутылки. Мы с Серёгой переглянулись. Напоследок все трое распахнули задние дверцы машины и с натугой, пятясь, вытащили длинный раскладной мангал. Наконец приготовления более-менее закончились, нувориши сбросили пиджаки, стянули галстуки и подсели к костру. Шофёр насыпал в мангал сушняка для затравки, поджёг и вынул связку шампуров.

— Ну, будем знакомы. — Толстяк протянул мне широченную ладонь. — Меня зовут Ренат, это Руслан, а это, — он кивнул на шофёра «уазика», — Иван Степаныч. А вас?

Я назвался.

— Кабан, — сказал Кабан. — То есть Сергей, — торопливо поправился он, завидев удивлённые физиономии собеседников. — Это фамилия у меня такая — Кабанов.

— Ага. Чем занимаетесь?

— Так, — я неопределённо помахал прутиком. — Ездим, смотрим… Исследуем.

— Учёные, значит? Студенты небось?

— Вроде того.

Рядом с палаткой лежали весы, линейка, ванночка и скальпель, которые я предусмотрительно туда подбросил, так что легенда эта Баева и Боева вполне устроила.

— Как рыбалка?

— Не очень. — Я кивнул на ведро: — Вот всё, что поймали. Если вы сюда на шашлыки, то долго сидеть придётся.

— Ничего, у нас с собой. Будете?

Мы переглянулись.

— Можно, — как бы делая одолжение, согласился я. — Тогда уж и вы… — Я кивнул на ведро.

— Да уж, не откажемся! — крякнул Ренат. — Полдня ехали. Вот что. Давайте-ка за встречу.

Он слазил в коробку, вытащил оттуда бутылку, с хрустом свинтил колпачок и разлил водку по кружкам. Одной не хватило, но Серёга достал из кармана складной стаканчик, тряхнул им, и всё «устаканилось». Пока поспевали шашлыки, мы угостились ухой, которая оказалась выше всяких похвал. Кабанчик выкушал сто пятьдесят граммов водки, захлебал ухой и окосел. У меня тоже в голове зашумело. Варево в ведёрке быстро убывало.

Костёр, как известно, сближает. В городе этот Баев или Боев на нас бы даже не взглянул, что называется «тупеем не кивнул», а здесь — гляди, сидим, беседуем как люди. Дул ветерок, светили звёзды, от мангала шёл тягучий ровный жар. Что-то неразборчиво тянул про виски-бар Джим Моррисон из «Аэлиты». Даже «бумер» на заднем плане вроде бы как не мешал.

Выяснилось, что Баев не раз бывал в Перми.

— Хороший город, — признал он, облизывая короткие сильные пальцы. — У меня там брат живёт. Район у вас там ещё такой, с названием чудным, не то «Разболтай», не то «Раздолбай»…

— Разгуляй?

— Точно! У него квартира где-то там. А вы где живёте?

— Мы? Мы как бы так… от института…

Заспорили про рыбу.

— Вот ты рыбак, — кипятился Баев. — Вот ты скажи мне, на что лучше стерлядь ловить? Что она ест?

— Ракушек ест, — пьяно отбрыкивался я, — которые на дне. По дну елозит, мордой ворошит.

— А я вот слыхал, будто она плавает ночью кверху брюхом и мошек лопает.

— Чепуха! — подпрыгивал я. — Быть того не может! Какие мухи? У неё же рот нижний!

— Нижний не нижний, а научная книга была, между прочим.

— Да ерунда всё это! Не бывает такого.

— Что ли, я вру?

— Ты не врёшь. Книга врёт!

Уха кончилась. Уже будучи на дружеской ноге со всеми, я слазал в кусты и достал мешок со второй рыбиной. Жабры у стерляди всё ещё шевелились.

— О! — закричал, довольный, Баев. — Я же говорил, что у вас там ещё припрятано! Давай её, эта, в котёл. Степаныч! Тащи картошку.

Кабанчик вытащил из бокового кармана куртки нож и принялся разделывать рыбу, а я принёс воды в ведре и снырял за пивом.

Вторая уха поспела вместе с шашлыками.

Пустых бутылок быстро прибывало. Пили всё больше, спорили всё громче, руки разводили всё шире. В середине ночи мне вдруг стукнуло залезть на островок, я потащил с собою кого-то — Боева или Баева, я уже не помню. Там мы долго ползали на четвереньках, а я ворошил камни и тыкал собеседнику в лицо пустые половинки раковин.

— Одни перловицы! — кричал я. — Ни одной беззубки! Разве так бывает?

— Ну и чего? Может быть, они вообще тут не водятся, безумки эти…

— Как не водятся! Как это не водятся! — Я нырял по пояс в воду, ощупью нашаривал на дне какие-то ракушки, раскрывал их и показывал. — Смотри: беззубка! А эта… О-па — снова беззубка! Беззубка ведь?

— Беззубка, — пьяно соглашался Баев (или Боев).

— А где тогда ракушки? Ракушки где? А?

Вдоль по поверхности воды туда-сюда шныряли стерляди, козыряли белым брюхом и харчили насекомых. Нижним ртом. Впрочем, в этом я уже не очень уверен. Мы прокутили в дым всю ночь и половину утра, а с восходом солнца завалились спать, причём Баев и Боев — к нам в палатку, а я и Кабан почему-то — в «уазик», к Степанычу. В «уазике» у них были газовый баллон и плита, которую зажигали на ночь для тепла. Помню, мы забрались туда и долго хлопали себя по карманам в поисках спичек. Вчера весь день царила такая жара, что у Кабанчика взорвалась его одноразовая зажигалка, по недосмотру оставленная в палатке; красные кусочки плексигласа разлетелись там по всем углам. Он прикуривал теперь от кировских спичек с жёлтой этикеткой, купленных в ларьке. Спички были странные, с огромными головками, они секунд пять шипели и искрили перед тем, как загореться, а потом взрывались, как пиропатрон.

— Не спички, а какое-то КЦ! — всякий раз возмущался Кабанчик.

Но к середине ночи кончились и они. Серёге это надоело, он выудил из кармана никелированную бензиновую «Зиппо», некоторое время с удивлением на неё смотрел, потом пожал плечами, с характерным звуком щёлкнул крышечкой, поджёг газ и повалился на матрацы.

Я последовал его примеру.

Наутро мой многострадальный организм, прочищенный казанским алкоголем, отказался просыпаться наотрез. Болело всё. Я кое-как пришёл в себя, продрал глаза, на четвереньках выбрался из недр «уазика» и поплёлся к реке. День обещал быть солнечным и ясным, а пока серело утро, было холодно и сыро, по кустам и отмелям скользил туман. Часы показывали шесть — почему-то я всегда после пьяного загула просыпаюсь рано.

Кабанчик, как ни странно, был уже на ногах, сидел на берегу, задумчиво смотрел перед собой в одну точку, черпал кружкой из реки и мелкими глотками пил сырую воду.

— Отравишься, — хрипло напророчил я. — В этой воде какой только дряни не плавает. Подхватишь дизентерию, а мне отвечать.

Кабанчик только отмахнулся:

— Бактерии в спирту не живут…

— Не бактерии, а амёбы. За пивом бы снырял, если совсем невмоготу.

— Ну, ты оптимист, — усмехнулся он. — Думаешь, пиво ещё осталось?

— А разве нет?

Кабан посмотрел на меня как-то странно.

— Ты что, правда ничего не помнишь?

— Нет, а что?

— Ну, ты даёшь! Вчера же сам последнюю бутылку выловил. Ещё ругался, что, мол, мало взяли.

Ответить мне на это было нечего. Я почесал затылок и поплёлся раздувать костёр.

Где-то в глубине палатки затрезвонил сотовый. Под трель мобильника наружу выполз Баев, облачённый в красный пиджак и синие семейные трусы, достал трубку, нажал на отзыв, раздражённо крикнул: «Да!», сосредоточенно прослушал всё, что ему сказали, буркнул: «Понял», растолкал своего компаньона, вытащил из палатки брюки и, прыгая на одной ноге, принялся одеваться.

— Утро доброе, — поздоровался я.

— А, это вы. — Он наконец-то нас заметил. — Ладно, ребята, посидели и будет. Спасибо за компанию. Хорошего понемножку. Сами понимаете — дела, дела… Водку будете?

— С утра? — опешил Кабан и покосился на распечатанный картонный ящик.

— Да нет. Мы уезжаем сейчас, не везти же её обратно… Да вставай же, эй! — Он раздражённо пнул ногой палатку. Внутри заворочались, полог откинулся, и наружу выглянула щучья морда Боева. — Буди Степаныча. Давай-давай поехали; Митяй звонил — там сделка обрывается, через три часа нас ждут.

В пятнадцать минут все трое собрались, покидали вещи в багажник, опустошили и загрузили обратно мангал, сдёрнули в котелок с шампуров холодные остатки шашлыков, пожали нам протянутые руки и уехали так же неожиданно и быстро, как вчера появились. А мы, оторопелые, остались на поляне. Вчерашняя ночь казалась сном, приятным, но с плохим концом.