Генерал Корнилов - Кузьмин Николай Павлович - Страница 143

Медленно, но неостановимо осуществлялась дьявольская идея о новом мировом порядке.

24 января пришло тревожное известие: пала Астрахань. От рассказов о кровавом торжестве завоевателей стыла в жилах кровь.

26 января большевики, как некогда монголо-татары, взяли древний Киев. Тогда тумены степняков вел хан Батый. Теперь дивизией захватчиков командовал полковник Муравьев (будущий герой Ярославского мятежа). Новый хозяин Киева немедленно распорядился: «Приказываю беспощадно уничтожать в Киеве всех офицеров и юнкеров, гайдамаков, монархистов и всех врагов революции!»

В Киеве образовалось шестнадцать чрезвычайных комиссий. Все они занимались исключительно расстрелами. Первыми жертвами пали члены «Союза русского народа», их расстреливали по спискам, захваченным большевиками.

Офицерский батальон Кутепова с трудом удерживал позиции в одном переходе от Ростова.

Лавр Георгиевич не удержался и гневно высказал Каледину:

– Бог мне судья, Алексей Максимович, но ради ваших пьяниц в кабаках я не намерен жертвовать людьми. Срам смотреть! И это казаки?! Позор.

29 января атаман Каледин передернул затвор генеральского браунинга и выстрелил себе в висок.

В начале февраля Сивере захватил станицу Синявскую. На этот успех наступающих большевиков откликнулся Ростов – восстал рабочий Темерник.

Добровольцам предстояло сделать выбор: или к расстрельной стенке, а то и на лютые муки в подвал ЧК или же смерть в бою.

Их оставалась горсточка, отчаявшихся, но непокоренных: русское сопротивление торжествующим захватчикам.

Корнилов приказал Хаджиеву:

– Хан, приготовьтесь. Мы выступаем.

«Мы уходим в степи, – писал Корнилов. – Мы можем вернуться, если только будет милость Божья. Но нужно зажечь светоч, чтобы была хоть одна светлая точка среди охватившей Россию тьмы…»

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Февральские дни на Дону – преддверие бурной южной весны. Но по ночам еще трещат морозы и сухая поземка плотными сугробами переметает степные дороги.

Нежинцев отыскал в обозе своего полка портного из военнопленных чехов и заказал ему теплую бекешу. Генеральские погоны он приказал вшить намертво. Корнилова растрогал этот неожиданный и дорогой подарок. В Ростове он постоянно мерз в своей поношенной шинели. Нежинцев не оставлял его сыновьими заботами.

Всю ночь 9 февраля Добровольческая армия готовилась к походу. Выступили в 4 часа утра. Небо ярко вызвездило, затем взошла луна. Стоял мороз. Тронулись пешком. Впереди шагали пожилые генералы: два бывших Верховных главнокомандующих, командующий фронтом, командиры корпусов и дивизий. Из 4 тысяч добровольцев больше половины составляли офицеры (одних генералов – 36). Корнилову предложили коня, он отказался и с вещевым мешком за плечами занял свое место в общем строю.

Первый привал предполагалось сделать в Аксае, через 18 верст. Движение колонны сильно сдерживал обоз. Внезапно открылось, что с добровольцами уходят тысячи жителей Ростова. Нескончаемым потоком на дорогу выезжали сани и повозки. Везли скарб, детишек, стариков. Несколько женщин ковыляли на высоких каблуках.

К Корнилову обратился командир кавалерийского дивизиона полковник Гершельман. Он по-гвардейски картавил:

– Ваше пгевосходительство, пгикажите пегевести моих кава-легистов в голову колонны. Со стогоны Аксая возможна дивегсия. В юнкерском полку генерала Боровского молодые люди бодро распевали:

Прощайте, родные, прощайте, друзья! Прощай, дорогая невеста моя!..

Над батальонами корниловцев гремел заветный полковой марш:

Смело, корниловцы, в ногу! Духом окрепнем в борьбе…На подходе к Аксаю дозорные Гершельмана привезли безрадостную весть: станичное начальство постановило не пускать отступающих в станицу. Боясь расправы большевиков, казаки предложили добровольцам обойти Аксай степью, стороной.

Нежинцев рассвирепел:

– Позвольте, я выкачу парочку орудий и раскатаю всю станицу!

Корнилов сдержанно ему заметил:

– Поберегите снаряды, полковник.

Он послал в Аксай генерала Романовского:

– Иван Павлович, пристыдите их. Даже беглецов с каторги пускают на ночлег и подают кусок хлеба!

Сев в чьи-то сани, Романовский поскакал в станицу.

Казаки долго не поддавались ни на какие уговоры. Генерал Романовский нервничал. Наконец один из офицеров негромко произнес:

– Господа станичники, вы бы решали поскорее. Сейчас сам Корнилов подоспеет. Он, знаете ли, шутить не любит!

Эта угроза решила дело.

И все же, когда корниловская армия оставила Аксай и снова растянулась по степи, вдогонку из станицы затрещали выстрелы. Казаки, боясь расправы, замаливали свой принужденный грех.

В середине дня над колонной показался аэроплан. Он пронесся вперед, развернулся и, сильно снизившись, бросил вниз две бомбы.

Так начался этот беспримерный Ледяной поход.

В станице Ольгинской узнали, что позади пал Ростов. У добровольцев не осталось даже такого тыла. В степь, за уходящей русской армией, большевики снарядили погоню. Для отдыха не оставалось времени. На совещании старших офицеров, прежде чем снова выступить, долго спорили о том, куда же все-таки идти. Высказывались соображения направиться к Астрахани. Иные предлагали – в Ставрополь. Победило настояние генерала Алексеева: пробиваться в Екатеринодар.

В Ольгинской Лавр Георгиевич разболелся, и его уговорили сесть в седло. Замечательного буланого коня ему сыскал все тот же Нежинцев.

Весна в том году выдалась капризная. В солнечные дни вся степь бралась водой. Небо поражало синевой. В раскисшей грязи вязли повозки, люди оставляли обувь. Но задувал северный ветер, и землю сковывало льдом. В походном лазарете скапливались простуженные, обмороженные, валявшиеся в горячке.

Первые сражения добровольцы выигрывали без особого труда и напряжения. Против них выставлялись наспех сколоченные отряды. Нежинцев, выступавший в авангарде, докладывал Корнилову:– Слава Богу, мои молодцы получают постоянную возможность нанизывать «товарищей» на свои штыки!

Но приближалась Владикавказская железная дорога. Там их могут ждать бронепоезда. Особенно опасались Тихорецкой – крупный узел, сильный гарнизон. Сделали ложный маневр, обозначая движение прямо на станцию, как вдруг от Веселой круто повернули на юг. Выиграли несколько часов. Корниловский полк стал прикрывать. Армия, а главное – обозы, двигалась всю ночь в кромешной тьме. На рассвете со стороны Тихорецкой появился бронепоезд, однако остановился далеко за выходными стрелками: железнодорожное полотно предусмотрительно взорвали. Запоздалые шрапнели испятнали чистое весеннее небо. По подстылой земле с грохотом проносились последние подводы с ранеными.

За эти сутки, двигаясь безостановочно, Добровольческая армия сделала переход в 60 верст. Отставших не было даже среди детво ры так старослуживые ласково называли молодежь из полка

генерала Боровского.

После Старо-Леушковской и Ираклиевской армия подошла к станице Березанской. Здесь добровольцев встретили плотным огнем. Но бой получился коротким. Цепь корниловцев охватила станицу слева. Справа наступали добровольцы, вступившие в армию в станице Незамаевской. С высоты седла Лавр Георгиевич в бинокль наблюдал, как к околице станицы во весь мах скакали пятеро всадников: генерал Марков с ординарцами. Еще минута – и белая папаха Маркова замелькала в окраинных садах.

Станичные старики пришли к Корнилову жаловаться: стреляла молодежь, иногородние, явившиеся с фронта с винтовками. Боя они не приняли и убежали на Выселки.

– Вы уж позвольте, ваше превосходительство, со своими парнями мы сами разберемся. Корнилов разрешил.

Весь вечер от станичного правления доносились истошные крики. Там старики своим судом разбирались в грехах молодых казаков: пороли их нагайками.

А в полку генерала Боровского молодежь лихо, с присвистом, распевала «Вещего Олега» с молодецким чеканным припевом: Так за Корнилова!.. За Родину!.. За Веру! Мы грянем громкое «Ура! Ура! Ура!»