Генерал Корнилов - Кузьмин Николай Павлович - Страница 122

Первым перевел дух Некрасов.

– А где этот курьер… ну, Львов? – спросил он.

– У меня в кабинете, – отрывисто бросил Керенский.

– Его надо немедленно арестовать! – потребовал Некрасов.

– Идемте, – распорядился Керенский и впереди всех помчал ся в свой кабинет.

Львов радостно вскочил, завидев набивающихся в кабинет министров. Он ждал слов благодарности, признания, он ждал заслуженной награды.

– Гражданин Львов, вы арестованы! – провозгласил Керен ский, картинно простирая к нему руку.

От изумления Львов попятился и плюхнулся в кресло. У него ошалело развалился рот.

А Керенский деятельно распоряжался:

– Борис Викторович, этого субъекта – под строжайшую охра ну. Вы за него нам отвечаете своею головой!

Ночь Львов провел в небольшой комнате рядом с кабинетом Керенского. У двери поставили стул, на нем поместился солдат в шинели и с винтовкой. Он не сводил с арестованного глаз. Маясь, Львов возился на диване. По соседству, в кабинете Керенского, звучали возбужденные голоса. Иногда вдруг наступало затишье. Но хозяин кабинета оставался на своем посту… Отвернувшись от яркого света в глаза и от бдительного солдата, Львов пристроился щекою на диванный валик и задремал. Проснулся он от шума за стеной. Керенский расхаживал по кабинету и громко напевал: «На земле-е… весь род людской! Тру-ру-ру… ру-ру-у…» Ночь его не утомила, и он радостно встречал рассвет очередного дня.

Оставшись в кабинете, Лавр Георгиевич стал у окна. Всходило солнце. Сквозь листву желтеющих деревьев открывались задне-провские дали. Низко над водой тяжело пролетели две дикие утки.Он положил сегодня же просить Лукомского озаботиться приличным размещением ожидавшихся членов правительства. В «Бристоле» необходимо навести порядок. Самого Керенского он решил поселить в своей квартире. Придется потесниться, перевести Юрика к себе. Где-то в кладовой сохранилась походная кровать последнего государя…

Лавр Георгиевич все еще чувствовал свою вину перед премьер-министром. Как он плохо о нем думал!

В кабинет вошел Лукомский. Он был неузнаваем. Лавр Георгиевич, недоумевая, двинулся от окна к столу.

Начальник штаба молча подал ему расшифрованную телеграмму. Корнилов прочитал и вскинул на Лукомского глаза. Он ничего не мог понять. Телеграмма подписана самим Керенским. Генералу Корнилову приказывалось сдать свой пост Лукомскому и немедленно выехать в Петроград.

В полном недоумении Лавр Георгиевич глянул на оборот казенного листка, словно надеясь найти там хоть какое-то объяснение.

Стискивая зубы, Лукомский проговорил:

– Подлецы!

Он указал Корнилову на красноречивую деталь: правительственный документ был адресован не Верховному главнокомандующему, как это бывало прежде, а просто «генералу Корнилову».

Лавр Георгиевич совсем завесился бровями. Он был обескуражен. Да что у них там происходит? Что за странные распоряжения? Ведь и вчера, и позавчера… и с Савинковым, и с этим Львовым… Нет, тут какая-то путаница, нелепость!

И он отправился на узел связи.

Аппарат застрекотал. С катушки потянулась узенькая лента. Корнилов в нетерпении хватал ее и растягивал, отводя вбок правую руку. Прочитанная лента падала под ноги.

«У аппарата Керенский, Савинков, Львов. Объясните правительству непонятное передвижение кавалерийских частей к Петрограду».

«Ставка разрешила передислокацию согласно просьбе Савинкова».

«Подтверждаете ли вы ультиматум Львова?» – спросил Керенский.

«Никакого ультиматума не существует. Львова я не посылал. Он прибыл ко мне с поручением из Петрограда. Он изложил мне ваш план и я согласился», – ответил Корнилов.

«Подтвердите правильность того, что он нам передал», – уже попросил Савинков.

«Подтверждаю полностью. Прошу передать Александру Федоровичу, что участие его и ваше в правительстве считаю, безусловно, необходимым. Сообщите, остается ли возможность приезда правительства в Ставку?»

Аппарат замолк надолго. Когда он заработал вновь, разговор вел один Савинков: «Я усматриваю, что Львов сыграл плачевную, если не сказать больше, роль. Я не могу забыть ваших последних слов в Ставке, что вы готовы всемерно поддержать Керенского, если это нужно для блага Отечества. Боюсь, что недоразумение, порожденное Львовым, сыграло роковую роль для нашей Родины, и я с прискорбием вижу, что все мои труды не дали результатов».

Послышалось возмущенное фырканье Лукомского – он читал ленту из-за плеча Корнилова.

– Так… – произнес Лавр Георгиевич и положил руку на плечо телеграфиста: – «Повторяю вам, что мне интересы Роди ны, сохранение мощи армии дороже всего. Свою любовь к Родине я доказал, рискуя много раз собственной жизнью, и ни вам, ни остальным министрам правительства не приходится напоминать мне о долге перед Родиной. Я глубоко убежден, что совершенно неожиданное для меня решение правительства произошло под давлением Совета рабочих и солдатских депутатов, в составе кото рого много людей, запятнавших себя изменой и предательством. Уходить под давлением этих людей со своего поста я считаю равносильным уходу в угоду врагу, уходу с поля битвы. Поэтому в полном сознании своей ответственности перед страной, перед историей и перед своей совестью я твердо заявляю, что в грозный час, переживаемый нашей Родиной, я со своего поста не уйду!»

В телеграфной повисла напряженная тишина. Аппарат безмолвствовал. Там, на другом конце, в Петрограде, читали и осмысливали решительное заявление Верховного главнокомандующего.

Внезапно аппарат застрекотал: «Надеемся, что все недоразумения развеются в ближайшие дни при нашей встрече в Петрограде. Сообщите время выезда».

– Черта с два! – не вытерпел Лукомский. – Никуда вы не поедете.

– Я их совершенно не боюсь, – спокойно заявил Корнилов. Лукомский продолжал Горячиться:

– С какой стати они нас отпевают, почему хоронят? «С при скорбием вижу…» Что, уже что-то решено и подписано?

Лавр Георгиевич оставался в глубокой задумчивости. Савинков… Вроде бы договорились же! Да и этот… Львов. Что за чертовщина? Какой вдруг ультиматум? Кто его придумал? Это ж надо: ультиматум армии правительству!

Видимо, Лукомский прав: в Петрограде затевается какая-то большая грязь.

Спустя полчаса генерал Лукомский снова появился в корни-ловском кабинете. На нем не было лица. В руке он держал два листка бумаги. Один из них он положил перед Корниловым. Этобыла правительственная телеграмма на имя Лукомского. Начальнику штаба приказывалось арестовать Корнилова и вступить в командование русской армией.

Так вот оно в чем дело!

Минута ошеломления длилась бесконечно…

Обеими руками Лавр Георгиевич уперся в край стола и отъехал вместе с креслом. Повернулся боком… Этому столу он больше не хозяин. Как и этому креслу… Как и…

Генерал Лукомский стоял перед столом безмолвной статуей – новый главковерх, только что получивший власть над армией, и его, Корнилова, тюремщик.

– Так, – произнес Лавр Георгиевич. – Ну и… как теперь? Ему было неловко за Лукомского, своего старого боевого това рища. Нелепое и страшное распоряжение: арестовать!

Все так же молча начальник штаба положил перед ним другой листок – свой ответ правительству: «Считаю долгом совести, имея в виду лишь пользу Родины, определенно вам заявить, что теперь остановить начавшееся с вашего же одобрения дело невозможно, это поведет лишь к гражданской войне, окончательному разложению армии и позорному сепаратному миру, следствием которого, конечно, не будет закрепления завоеваний революции. Ради спасения России вам необходимо идти с генералом Корниловым, а не сменять его. Смещение генерала Корнилова поведет за собой ужасы, которых Россия еще не переживала».

Волна признательности горячо ударила в лицо. Старый товарищ его не предал. Он, не колеблясь, сделал свой выбор и по-солдатски прямо заклеймил столичных интриганов, ни капельки не озабоченных несчастиями народа и страны.

Корнилов вскинул голову. Глаза их встретились. Начальник штаба смотрел прямо, честно, преданно. Лавр Георгиевич поднялся и протянул руку: