Призрак улыбки - Боэм Дебора Боливер - Страница 64

Теперь, получив свою фантастическую работу в Токио, я начала (используя пастельные тона) чуть-чуть подкрашиваться на работу, прежде всего, чтоб выглядеть серьезнее (мне было неловко, что я моложе кое-кого из своих подчиненных), но в результате все в основном сводилось к тому, чтобы торопливо подмазаться — в последний момент, в дверях.

Короче: то, что женские журналы называют «полный макияж», я знать не знала, да, в общем, и знать не мечтала. В ателье «Амадео» я ехала просто подровнять волосы, по крайней мере так мне казалось. Но я не учла могучей — нет, это слишком мягко сказано — атомной силы личности Амадео Грегориана.

Ателье «Амадео» помещалось в новом здании, спроектированном жившим по соседству и входящим в славу молодым архитектором. Один восторженный критик описывал это необычное сооружение как «храм тяжелого металла», который поражает не музыкальными, а в прямом смысле слова металлическими аккордами, так как выстроен из больших кованых листов меди, а также латуни, бронзы, стали, олова, платины и свинца с золотым и серебряным обрезом, перемежающимися огромными пластинами дымчатого стекла. Пол в здании был затянут покрытием индустриально-серого цвета, вся середина занята идущим от пола до потолка гигантским цилиндрическим атриумом, в котором среди тропических зарослей и желто-коричневых орхидей резвились золотистые мартышки и туканы.

Одна стена вся состояла из видеоэкранов, на каждом из которых крутился какой-нибудь художественный или документальный фильм или шла музыкальная программа. Ожидая, пока подойдет их очередь или пока, шипя, въестся в волосы химия, клиенты, кто как хотел, настраивали на них свои наушники.

Первым порывом Бранвен было подключиться к двадцать седьмому монитору и снова смотреть знакомые сепиевые кадры, изображающие Шона Коннери, пробирающегося запутанными внутренними переходами средневекового монастыря. Она считала «Имя Розы» лучшим гимном библиофилии и библиотекам (а то и высоте нравственных устоев библиотекарей), но видела этот фильм уже раз двадцать.

Поэтому, передумав, она сунула руку в сумку и вытащила книжку, полученную как приложение к Заклятью Змеи, и аккуратно развернула бумажную упаковку. В ней оказался, что называется, тоненький томик, толщиной, может быть, в полдюйма, на котором внизу обложки жирными черными буквами было оттиснуто «остаток». Бранвен не понимала, почему тираж оказался не распродан: книжка смотрелась очень привлекательно.

На обложке было изображение Бэнтэн (известной и как Богиня Белой Змеи) — обольстительной японской ипостаси индуистской богини Сарасвати: покровительницы музыки, искусств, изящной словесности, красоты и красноречия. Запечатлена она была сидя, с обнаженной роскошной грудью, с лютней на обтянутых тканью коленях, с драгоценным знаком касты на лбу, с тиарой в виде змеи на голове. На заднем плане представлены остальные Боги Доброй Судьбы: вечно обманутый муж Бисямон и еще пятеро странных, эксцентрично выглядящих существ. По краям — выборка любовников богини: мускулистые Нио, всевозможные типы горных мудрецов-отшельников, несколько самураев в полном боевом облачении и представители излюбленного контингента возниц.

«Тайная жизнь Богини Змей: любовные приключения самой неистово пылкой из всех японок», гласил заголовок. Книга принадлежала перу одной из любимых писательниц Бранвен — Мурасаки Мак-Брайд, в свою очередь, как поговаривали, проявлявшей незаурядный пыл. Никогда прежде Бранвен не попадался экземпляр этой книги, но она знала, что это одно из ранних и специфических сочинений Мак-Брайд, созданных прежде, чем та сумела ввести свои караваны слов в широко признанное и востребованное литературное русло.

Крайне заинтригованная оказавшимся у нее в руках маленьким томиком, Бранвен открыла первую главу.

Я собиралась жадно перейти к «Главе второй», когда кто-то похлопал меня по плечу. Подняв глаза, я увидела молодую женщину с копной спиралевидных локонов цвета шартреза, с тремя серебряными колечками в каждой брови и в фартучке из серебряной парчи. «Хэлло, меня зовут Китико, — произнесла она певуче. — Пожалуйста, прошу за мной». После часа, проведенного в сибаритской дремоте и отданного мытью шампунем и массажу головы, меня препроводили в кабинет стилиста, где, как доверительно сообщила мне Китико, в дело должен вступить уже Сам Шеф.

Амадео Грегориан оказался живым воплощением стиля: модного облика, стопроцентно вошедшего в кровь и плоть. Пиджак a la кимоно цвета зелени артишока (Армани пополам с Дзатоити?) надет поверх черной футболки и черных же мешковатых штанов, блестящие черные волосы небрежно связаны медной проволокой на макушке и образуют узел, напоминающий прическу деклассированного самурая; на каждой детали оттенок неповторимого беззаботного стиля, но все естественно и ничто не утрировано. Я припомнила, что читала, будто бы Амадео наполовину японец, наполовину сицилианец, и такая возможность показалось мне тогда странной, даже шизофренической — как помесь доберман-пинчера с золотистым ретривером. В реальности же скульптурные средиземноморские черты выдали в сочетании с азиатскими генетический результат, лучше которого мне еще видеть не приходилось.