Призрак улыбки - Боэм Дебора Боливер - Страница 50

— Вы чего-то хотите? — спросил глубокий мужской голос на правильном, хотя и грубоватом японском.

— Да, я хотел бы у вас поужинать.

— Предварительный заказ сделан?

— У меня не было такой возможности. В меню нет номера телефона, и названия ресторана я тоже не знал.

— Ресторан не имеет ни названия, ни телефонного номера и, можно сказать, не нуждается ни в том, ни в другом.

— Так, значит, это частный клуб для иностранцев?

— Частный клуб? — Это определение показалось человеку в окошке забавным. — Да, почти так.

— Но тогда почему вы выставили меню?

— Так принято. — Тон ответа явственно означал, что все дальнейшие расспросы будут не только бесполезными, но и, возможно, даже опасными.

— Итак, вы хотите сказать, что я не могу здесь поужинать? — Микио никогда еще не случалось быть столь настойчивым и резким, и странным образом это его отчасти веселило.

— Именно так, — ответил голос, прозвучавший около самого его уха, и Микио просто подпрыгнул от неожиданности. Рядом с ним стоял тот высокий и тонкий, которого он мысленно назвал метрдотелем: длинное и узкое, с резкими чертами лицо, блестящие, гладко зачесанные волосы в стиле звезд немого кино, только не иссиня-черные, а платиново-бежевые, цвета шампанского, смешанного со сливками. Или шампиньонов, подумалось Микио, вдруг вспомнившему плетеные корзинки с бесцветными грибами заморского сорта на фруктово-овощном лотке мистера Канэсиро. Он оглянулся на окошечко над дверью, но то как раз в этот момент закрылось.

— Простите, — обратился Микио к управляющему. — Тот был сейчас в больших темных очках в серебряной оправе. — Я полагал, что ресторан открыт для любой публики.

— Только для членов, — хрипло ответил тот. Он слегка задыхался, хотя прошел считанные шаги.

Микио с некоторым удовлетворением отметил это свидетельство слабости сердечной мышцы, сам он со школьных времен был активным сторонником бега трусцой.

У метрдотеля было высокомерно-покровительственное, почти издевательское выражение лица, но Микио бросился в глаза какой-то непонятный дефект в конструкции рта: губы странно не соответствовали зубам. Черты лица были правильны и даже красивы холодной, безжизненной красотой, общий облик — безукоризнен: черный смокинг с белой, в тонкую полоску рубашкой, красный пояс, до блеска начищенные бальные ботинки на высоком, как у танцовщика фламенко, каблуке и белые перчатки. Распространяемая им смесь изобретенных двадцатым веком ароматов была не полностью гармонична: пахло мятной водой для полоскания рта, употребляемым после бритья мускусным лосьоном, фиксатором для волос и еще чем-то, едва заметно пробивающимся, непонятным, немного напоминающим запах слегка заношенного белья. Длинным и тонким локтем мужчина прижимал к боку свернутую в трубку бумагу. Сначала Микио показалось, что это меню, потом он сообразил, что это сложенная в несколько раз газета «Токио трибьюн».

— Вы работаете в маленьком кафетерии тут, по соседству? — презрительно спросил метрдотель, глядя на поворачивающегося, чтобы уйти, Микио. Игра в знаменитого художника или поэта потерпела фиаско.

— Да, — подтвердил Микио. Доказывать, что кафе — не дешевая забегаловка, а сам он и фактически, и юридически — владелец, с правами столь же законными, как и у владельца банка «Мицубиси», представлялось вряд ли уместным.

— О нашем существовании вам лучше просто забыть, — сказал незнакомец, все еще отдуваясь, словно он только что пробежал кросс. Это звучало не как предложение, а как приказ, и Микио снова почувствовал, как бегут по спине мурашки.

— Пожалуйста, — сказал он, — как скажете. Простите, что побеспокоил.

Уходя восвояси и слыша, как его деревянные гэтащелкают по тротуару, Микио, казалось, чувствовал впивающийся ему в спину взгляд, но, когда он обернулся, улица была пуста.

На следующее утро Ребекка зашла к нему выпить чашечку смягчающего горло травяного чая.

— Боюсь, какое-то время мне придется пожить без кофе, — сказала она между приступами жестокого кашля. Вместо того чтобы лежать в постели, она заставила себя встать и прийти сюда — вручить (пока тот не испортился) привезенный с горячих источников подарок для Микио. Подарком этим была коробка засахаренных каштанов, облепленных полусладким тестом, обмазанных сверху яичным белком и затем пропеченных до почти керамического блеска. Тронутый ее вниманием, Микио открыл изящно оформленную коробочку и предложил Ребекке полакомиться первой.

— Я — пас, — сказала она. — Стыдно признаться, но в поезде я, жадная душа, слопала в одиночку целую такую вот коробку, так что взяла свою долю уже с лихвой. Во время болезни меня обычно не тянет на сладкое, да и вообще никакого вкуса я сейчас не почувствую. Но пожалуйста, угостите свою очаровательную кузину, ту, что печет пирожные. Думаю, ей понравятся и рецепт, и мастерство исполнения. А теперь расскажите-ка мне о вашем вчерашнем приключении.

Микио выдал полный отчет, опуская лишь те детали, которые — как он полагал — могли унизить его самурайское достоинство, такие например, как непристойная нервная дрожь, когда зловещий, тяжело дышащий официант вдруг оказался у него за спиной.

— Да-а, — протянула Ребекка, когда он закончил. — Мне все это очень не нравится. Нет ли тут криминала? — Больше она ничего не добавила, но так и ушла с хорошо знакомым Микио задумчивым выражением лица. Пари держу, она хочет писать об этом в своей колонке, подумал Микио, надо ее отговорить.

Он выскочил на улицу, но Ребекки уже и след простыл. Не страшно, подумал Микио, она вряд ли займется работой, пока не поправится, так что поговорю с ней завтра. Но он недооценил способности американского организма к быстрому восстановлению сил: когда на следующее утро он наконец добрался до Ребекки, она уже уехала в редакцию и не только не появилась в кафе на обратном пути, но и не отвечала на все более и более тревожные сообщения, которые Микио оставлял ей на автоответчике. А часов в пять появилась Санаэ, размахивающая свежим номером «Токио трибьюн». «События развиваются», — сообщила она таинственным голосом.

Колонка, которую вела Ребекка, помещалась обычно на третьей странице, но в этот день ее передвинули на первые полосы. «ЗАКУЛИСНЫЕ МАХИНАЦИИ — В ОБИТАЛИЩЕ СОЛОВЬЕВ?» — вопрошал крупный жирный заголовок. Рядом с очаровательной фотографии улыбалась Ребекка Фландерс с красиво уложенными волосами. Статья, располагавшаяся внизу, живо и убедительно рассказывала о появлении на маленькой улочке токийского района Угуисудани необычного ресторана с умопомрачительными ценами.

«Возможно, — говорилось в заключение, — все это заинтересует комитет по предоставлению лицензий. Ведь одно дело — не пускать публику в заведение, которое по всем признакам, включая выставленное меню (пусть и с невероятно завышенными ценами), производит впечатление общественного, совсем другое — подавать алкогольные напитки, не имея специального разрешения на торговлю спиртным, или работать до четырех часов ночи, не имея лицензии на содержание кабаре».

Батюшки-светы, подумал Микио, когда Санаэ (к счастью, и в старших классах, и в колледже занимавшаяся английским языком) перевела ему всю статью на японский, имэто не понравится.

Впервые Ребекка Фландерс попала в Токио по студенческому обмену, и ей так здесь понравилось, что, закончив Бостонский университет по специальностям «Японская литература» и «Журналистика», она решила вернуться. Первое пребывание длилось девять месяцев, второе — восемнадцать лет. И все-таки в любой серьезной ситуации ей мягко давали понять, что и сейчас, и всегда она — явственно и неизбежно — останется для своей второй родины иностранкой. Однако это ее ничуть не расстраивало: она и всюду была немножко чужой, даже в своем родном городке Ньютоне, штат Массачусетс.

За годы пребывания в Токио Ребекка несколько раз меняла квартиру, но то, что она сумела найти в Угуисудани, устраивало ее стопроцентно. Небольшой, но достаточно просторный дом, использовавшийся прежде как флигель для прислуги великолепного особняка, переоборудованный десять лет назад, когда пожар уничтожил особняк дотла, в жилье для одной семьи. Рядом находился маленький синтоистский храм Инари (особняк помещался на его территории), так что домик Ребекки окружен был двойным заслоном зелени: ее собственным, с четырех сторон окружающим садиком и начинающимися за ним высокими храмовыми деревьями. В перестроенном виде дом был полуяпонским-полузападным: татамина полу и раздвигающиеся двери-сёдзи на первом этаже, большие застекленные окна и паркетные полы на втором. Ребекке нравилась и эта двойственность, и достигаемая ею гармония. Можно было сидеть внизу за низеньким столиком, пить чай и смотреть на сочный зеленый мох сада, а потом подняться наверх и удобно работать за письменным столом с наклонной крышкой, слушая, как заливаются соловьи и другие певчие птицы в кружевных кронах растущих напротив окна высоких криптомерий.