Призрак улыбки - Боэм Дебора Боливер - Страница 31

Наконец мне удалось отвлечься от грызущего страха и начать размышлять логически. Итак: я беспечно настроилась на ночевку в гостинице, возле которой бродит привидение. Но за нехваткой времени я не проверила, что «Ёмоги сансо» по-прежнему функционирует и там найдется вот так, с ходу, свободная комната. Это был вопиющий непрофессионализм! Конечно, я торопилась к поезду и старалась убраться из дома прежде, чем явится человек, которого я не хотела видеть. И все-таки, прежде чем ехать в Долину Ада, необходимо было проверить сведения, выдаваемые старым путеводителем.

Отталкиваясь от соображений о необходимости часовой езды на автобусе, я подсчитала, что пеший путь займет около четырех часов. Сердце ёкнуло — голова стала прокручивать доводы в пользу возвращения на станцию и отказа от попытки до следующего года. Но в тот же момент подумалось, что Леда нипочем не вернулась бы обратно. (И матушка тоже. Разве что если б знала: на станции ее ждет хорошенький стакан виски, а рядом — пачка турецких сигарет. Или — тоже сойдет — хорошенький турок.) «Одна окровавленная нога за другой, один кровавый след за другим»— этот девиз дал возможность Леде вернуться живой из Конго, где в охотничьем заповеднике ее чуть не до смерти искусал тигренок.

И я двинулась дальше: шаг за шагом, хотя и без крови. Однако страх все нарастал, и пришлось с изумлением осознать, что я, профессиональная путешественница, жутко боюсь таинственной ночной темноты. «Священная корова», — воскликнула я, демонстрируя свой расширенный в профессиональных странствиях лексикон. Оказывается, я не только закоренелый энтомофоб, но и никтофоб. И каково обнаружить это одной, на никуда не ведущей дороге, да еще и в отсутствие луны.

И тут я вспомнила о лежащей у меня в сумке ручке с фонариком. Блестяще! — подумала я, включая лампочку, и, хотя она освещала только малый кусочек дороги, слабый, словно от светлячка, лучик давал огромное облегчение. Прибавив шагу, я предавалась мыслям о горячем чае и дымящейся ванне, что ждали меня в гостинице. Лямки рюкзака больно врезались в плечи, и я начинала жалеть, что взяла с собой компьютер, который весит целых семь фунтов, но теперь, когда я могла освещать дорогу, ночь снова стала казаться, в общем-то, дружелюбной. Я даже подумала, что вынужденный марш-бросок и страх перед темнотой, возможно, дадут мне всегда с трудом обретаемую первую строчку: «По дороге к Долине Ада мне не встретилось ни одного привидения, но пришлось разбираться со страхами чисто психологического свойства…»

Прошло около получаса, и мой миниатюрный фонарик с лампочкой, размером с фасолину, стал мигать и шипеть. «О нет, — воскликнула я, — нет, пожалуйста!» Но огонек, вспыхнув в последний раз, пропал, и, пока глаза привыкали к вновь наступившей темноте, я, утирая слезы, плакала от страха и надвигающегося кошмара. Но когда сердце еще не успело забиться в панике, я вдруг увидела нечто неповторимое, обрадовавшее меня больше, чем любые зрелища, когда-либо открывавшиеся глазу в течение всей моей наполненной путешествиями жизни.

Слева на склоне, по которому шла короткая тропинка, виднелись крытые черепицей ворота, освещенные сверху затененным пергаментом масляным фонарем. Храм! Моя жизнь спасена. Должно быть, здесь живет старый священник со своей хлопотливой маленькой женушкой или, возможно, молодая чета с двумя-тремя розовощекими ребятишками, которые будут подглядывать в приоткрытые двери за странной светловолосой тетей. У них наверняка есть телефон и машина, и, скорее всего, они предложат подбросить меня до гостиницы. Сейчас всего половина девятого, так что я получу-таки возможность написать свой рассказ и сибаритскую ванну в лунном свете.

Поспешно поднимаясь вверх, к экзотически живописным воротам, я вдруг почувствовала себя храброй, готовой к любым приключениям, возрожденной. Еще одно испытание пройдено, подумала я, торжествуя, и усилием воли вычеркнула из памяти только что пролитые постыдные слезы. Над воротами храма, на деревянной табличке, выведено было полусмытой от дождя каллиграфией его название. Но прочесть его я, к стыду своему, не смогла. Я умею читать хирагануи катакану,знаю несколько иероглифов, без которых не обойтись, но всегда была слишком занята (или слишком ленива), чтобы превзойти в чтении по-японски детсадовский уровень.

Ворота были закрыты и заперты на замок, но в одной из створок виднелась низкая деревянная дверца. Предусмотрительно наклонив голову, я протиснулась внутрь. Передо мной поднималась вверх мощенная булыжником дорога, обсаженная деревьями гинкго, чьи листья уже превращались в красивые лоскуты золотого пергамента. На вершине склона стоял изящный старинный храм, с покатой кровлей и слабо освещенными изнутри окнами в форме колокольчиков.

Ну вот и добралась, поздравила я себя, будто случившееся было моей заслугой, а не подарком богов, и с неожиданным приливом энергии взбежала вверх по склону. Звонка не было; я раздвинула двери, вошла в помещение с каменным полом и громко сказала:

— Прошу прощенья!

—  Хай! — Голос был низким, мужским, и доносился, похоже, издалека. Добрый старый священник, подумала я с умилением. Дожидаясь, пока престарелый клирик и его маленькая, как из сказки, жена выйдут, семеня мелкими шажками, чтобы меня поприветствовать, я огляделась. На полу была пара обуви — соломенные с белыми матерчатыми ремешками сандалии пилигрима, в углу — украшенный резьбой деревянный посох со стилизованным цветком лотоса наверху. У дальней стены стоял сундук — тансу,красного дерева с накладками из полированной меди, а над ним висела пожелтевшая картинка — комическое изображение танцующего чайника с пушистым хвостом и глазеющей на него группы горожан в костюмах восемнадцатого века. Чем-то эта картинка была мне знакома. Кажется, я читала историю о сверхъестественном тануки— своего рода помеси барсука с енотом, способного, когда его просили, превращаться в танцующий чайник. Я часто думала, как прекрасно бы обучить собственных обожаемых, избалованных и ленивых котов простейшей домашней работе, но мне и в голову не приходило пожелать их превращения в проказливую домашнюю утварь.

— Сейчас приду. — Мужской голос звучал теперь ближе, и я услышала звук босых ног, спешащих по гладкому деревянному полу. Я вдруг забеспокоилась, поняв, что, наверно, ужасно выгляжу и растрепана, но не хотелось предстать перед старым священником в виде «суетной иноземки с зеркальцем и расческой в руках». Поэтому я просто пригладила волосы, облизала языком губы и вытерла пальцами под глазами, чтобы убрать следы размазанной слезами туши. И тут надо мной, на площадке лестницы, появился он: настоятель этого уединенного старинного храма.

Долго смотрели мы друг на друга. Священник открыл рот и снова закрыл его, то же сделала я. Поняв, что, судя по всему, ни один из нас не способен произнести ни звука, мы махнули рукой на попытки начать беседу и просто всматривались друг в друга, разинув рты и не в силах пошевелиться.

Часом позже мы сидели за низеньким столиком в приятной комнате, выходившей на освещенный фонарем сад, ели прозрачные ломтики свежей груши и хрустящие рисовые крекеры, пили горячий зеленый чай, оживленно и с удовольствием беседовали и по-прежнему не могли отвести глаз друг от друга, потому что настоятель этого уединенного горного храма был совсем даже не добродушный старичок, а обаятельный рослый мужчина лет тридцати пяти с удивительнейшими из виденных мною в жизни глазами. Свершилось чудо, которого я ждала с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать: ко мне пришла Настоящая Любовь с Первого Взгляда. И по тому, как он на меня смотрит, я ясно вижу, что его она захватила ничуть не меньше, чем меня.

О чем мы говорили? Обо всем и ни о чем. Какие цветы и какие корзины для них нам нравятся больше всего, следует ли во всеуслышание говорить о добрых делах или лучше держать их в секрете, какова связь между случайностью и судьбой. Святой отец никогда не был за пределами Японии, и его взгляды показались мне чуть старомодными, больше того, отставшими от жизни, но все это не имело значения: электризующий контакт, возникший между нами, был куда важнее, чем несущественные мелочи, касающиеся языка, образования или национальности.