Призрак улыбки - Боэм Дебора Боливер - Страница 23

— Как жалко, что у чудовища не было депилятора, — рассмеялся однажды Гондзо, держа в руках этот пыточный инструмент и сияя ослепительной, сто тридцать два зуба открывающей улыбкой рекламирующего товары телеведущего. В Японии, как вы, может быть, знаете, в ходу весьма эксцентрическая реклама. Софи Лорен катит на мотоцикле, Сильвестр Сталлоне с восторгом уписывает ветчину, пятнадцать серьезного вида школьников сидят в общей ванне. Какое-то время стояли даже огромные щиты с изображением — кого бы вы думали? — Вуди Аллена, рекламирующего изысканное мужское белье из универмага «Сэйбу».

— Да-а, — протянул я. — Ив самом деле, зачем быть косматым человеко-волком, если есть все возможности стать чичуа? — Однако к моменту, когда я кончил рассказывать об этих бесшерстных мексиканских собачках, соль моей шутки, если только она была, давно растворилась в широких протоках, отделяющих друг от друга разные культуры.

Гондзо был влюблен в Тиэ, цветочницу, оставшуюся дома, в Увадзима, а мое сердце, хоть мы и не провели ни минуты вдвоем с того вечера, когда она снимала шерсть с моего волосистого торса, принадлежало дочке хозяина — Сатико. Поочередно выглаживая друг другу при помощи депилятора широкую спину, крепкую грудь и постепенно увеличивающийся в размерах живот, мы толковали о своих чувствах к этим двум девушкам. Уверен, психоаналитик сказал бы, что таким образом мы вытесняли подспудно томившее нас двусмысленное сексуальное влечение. В лондонской газете «Очевидец» я как-то раз увидел статью вернувшегося из поездки по Японии журналиста с Флит-стрит, который сравнивал типичную школу для подготовки борцов сумо с английской закрытой школой и называл пронизанный ритуалами феодальных времен мир сумо «эндоморфным Итоном». Но хотя самураи прежних времен были, как это широко известно, горячими сторонниками «товарищеской любви», я никогда не наблюдал проявлений гомоэротической любви в школах, готовящих борцов сумо, и даже не слыхал ни о чем подобном.

Все это происходило почти три года назад, когда наши сердца были молоды и… беззаботны. С тех пор все, мягко говоря, несколько изменилось.

Несмотря на свой поздний старт (многие из учившихся вместе со мной пришли в сумо едва закончив неполную среднюю школу), я поднимался со ступеньки на ступеньку с поистине рекордной скоростью, превосходя своими успехами все ожидания, в том числе и мои собственные. Я хорошо зарабатывал, выиграл кое-какие призы, заполучил свою долю сумасшедших фанатов и хорошеньких болельщиц и начал уже, по всей видимости, принимать свой успех как должное, когда в одночасье и совершенно невероятным образом мой уютный мирок рассыпался в прах.

Я пишу это, забившись в свое убежище — квартирку в нескольких кварталах от клуба, которую уже около года снимаю под чужим именем. Ночую я за редкими исключениями по-прежнему в клубе, но именно здесь храню свои книги, записи (Моцарт, Металлика, Марк О'Коннор), музыкальный центр, холодильник, заполненный банками кокосового молока, сухариками из фруктового хлеба, пои, а также — поскольку я не придерживаюсь каких-то определенных гастрономических (или этнических) клише — запасами копченой лососины, печенья «Карр» и оксфордского мармелада.

Здесь я прятался, чтобы прийти в себя в случаях вроде того, когда, расслабившись на долю секунды, я самым нелепым образом проиграл очень ответственный матч: мой противник сделал шаг в сторону, и я в прямом смысле слова пролетел мимо него за ограждение ринга и рухнул на колени щупленького политика с гладко прилизанными волосами, обвиненного на другой день во взяточничестве. Сюда приходил отпраздновать миг торжества: так сказать, пережить полученную пятерку. Пришел, например, в тот день, когда выиграл в Осеннем турнире приз и за технику, и за бой, что обеспечивало получение третьего по значению ранга — сэкивакэ.Но еще лучшими были часы, когда я слушал музыку и мечтал, как получу ранг одзэки,женюсь на моей обожаемой Сатико и в сочной зелени у подножья холмов, на Безымянном острове, где живут асы рыбной ловли, контрабандисты, промышляющие жемчугом, и сластолюбцы, попечители крупных фондов, построю великолепный дом для моей матушки.

Эти же планы прокручивались в моей голове и в клубе, пока мастер по прическам для борцов сумо разглаживал с помощью полных горстей бинцукэ(густого, пахучего бриллиантина, запах которого вы можете себе представить, если когда-нибудь пользовались духами для волос, именуемыми «Секрет Венеры») мои курчавые, длинные, спускающиеся на грудь пряди. Эта процедура была отнюдь не самой приятной, и раз или два, когда мои насильственно распрямленные волосы скручивали в тугой узел, которому надлежало иметь форму листа с дерева гинкго — старинную прическу, предписанную борцам, начиная с определенного ранга, я даже выдохнул вслух «итай»,то есть «о-ох». Никогда не забуду дрожи восторга при первом взгляде на свое отражение в зеркале, увенчанное этим величественным, пронизанным духом древности убранством волос.

А возвращаясь к моим фантазиям: я всегда представлял себе, как привожу маму к роскошному дому, окруженному оранжевыми и красными бугенвиллеями, как водопады нависающими над образованными застывшей лавой террасами, и она спрашивает: «Что мы здесь делаем, сынок? Я ведь бросила стирку, и белье мокнет в ручье», а я отвечаю: «Знаешь, мне пришло в голову, что для славного новенького стирально-сушильного комбайна нужно, наверно, иметь подходящее место», и тут же вручаю ей ключ от дома, висящий на длинной золотой ленточке.

Когда все еще шло нормально — такое чувство, словно это было в другой жизни, а ведь с тех пор минуло всего десять дней, — случалось порой, что, не сумев поймать такси, я пешком возвращался поздно вечером домой с затеянного в рекламных целях свидания с молодой поп-звездой или же с кутежа в компании несколько смахивающих на гангстеров танимати(слово, которым в кругах, близких к сумо, называют крупных патронов-спонсоров), после часочка бурной страсти с моей замужней любовницей или сеанса безопасного секса с какой-нибудь неотразимой болельщицей сумо — и всегда в этих случаях проходил мимо бани. Я понимал, что она должна быть уже закрыта, но видел мелькание света и теней на матовых окнах и слышал свистящий звук, похожий на завывание ветра в зарослях бамбука.

Должно быть, моют все после закрытия, говорил я себе, но подсознательно чувствовал, что доносившиеся звуки — не звуки уборки, а тени, мелькавшие на стекле, принадлежат не обычным человеческим существам. Все это было слегка загадочно, хотя и не настолько, чтобы заставить меня не спать по ночам. Куда больше меня занимало и беспокоило, сумею ли я так выступить в следующем чемпионате, чтобы наконец получить все еще ускользающий от меня ранг одзэки.Теперь-то я знаю, что происходит по ночам в этой бане. И это одна из многих вещей, которые я предпочел бы не знать.

Как и в «Собаке Баскервилей», началось все с укуса. Однажды, около двух часов ночи, я возвращался после знойного свидания в «Приюте любви» — высокого класса гостинице для интимных встреч. Женщина, бывшая моей партнершей, — ослепительная топ-модель, родившаяся в Сибири, на другой день возвращающаяся к себе в Париж, — отклонила мое предложение остаться в постели и в прямом смысле слова спать вместе в эту последнюю ночь (чего мы никогда прежде не делали), и это принесло мне чувство опустошенности, разочарования и злости на самого себя. Мы с Айриной встретились на дискотеке в Роппонги и немедленно закрутились в самозабвенном, бесстыдно-животном, на три дня рассчитанном вихре, который дает пресыщение, но не приносит удовлетворения, сколько бы раз вы ни сливались телами. Она не скрывала, что эта связь для нее — лишь чисто физическая, подозреваю, что прежде всего ей любопытно было понять, каково это — оказаться в постели с мужчиной таких размеров, как я. А может, просто хотелось, чтобы и борец сумо пополнил список одержанных ею экзотических побед.