Призрак улыбки - Боэм Дебора Боливер - Страница 19

Первое, что заметил Рокуносукэ, открывая обмазанные глиной бамбуковые ворота, — это безумный и удручающий беспорядок. Ставни хлопали на ветру, в крыше черепиц меньше, чем дырок, сад зарос, и один из кленов высох. Не заболела ли Кадзуэ, подумал он, ведь она всегда так хорошо следила за садом. В то же время он с удовольствием удостоверился, что она, безусловно, живет одна. Мужской руки тут явно не чувствовалось. Вдруг страшное подозрение посетило его, и, чтобы убедиться, как оно нелепо, он сказал вслух: «А может быть, Кадзуэ умерла.

Раздвинув стеклянную дверь, он переступил порог и вошел в гэнкан.В доме было темно, воздух — тяжелый: вроде бы запах отсыревших татамии передержанных, покрытых плесенью солений.

«Тадаима, — крикнул он, и через мгновение в глубине дома зажегся свет. — Вот я и дома!» — повторил он и, поставив ногу на приступку, стал расшнуровывать ботинки. Расшнуровав, бросил их как попало: один носом на север, другой — на юг, точно зная, что Кадзуэ приберет их и аккуратно поставит носками к двери, чтобы ему удобно было обуться, когда он надумает снова выйти из дома: на вечер или на всю оставшуюся жизнь.

Подняв голову, Рокуносукэ увидел медленно приближающийся к нему по коридору свет, неровно отбрасываемый на рваные, лохмотьями висящие сёдзимасляной лампой, и удивился, что это с электричеством. Но тут же увидел ее, верную свою жену, такую же, какой она была при расставании, только гораздо более счастливую. «Добро пожаловать домой», — сказала она таким тоном, словно он только утром ушел на работу и теперь точно вовремя вернулся.

«Тадаима», — еще раз сказал Рокуносукэ. Ему захотелось радостно рассмеяться, оттого что она жива и не изменилась, но он знал, что это не подобает мужчине. Мелькнула мысль, что надо было, наверное, привезти ей подарок, например амулет на счастье из какого-нибудь знаменитого храма или банное полотенце с названием модного курорта на горячих источниках, но он знал, она не обидится, что он появился с пустыми руками. Она никогда ничего от него не ждала и никогда не испытывала разочарования.

Потом, значительно позже, Рокуносукэ прикрутил лампу и растянулся на футоне.Тот был весь в заплатках, но чистый, и Рокуносукэ расчувствовался, поняв, до какой бедности дошла без него Кадзуэ. Укрывшись покрывалом, они медленно, молча предались любви. И это были их первые прикосновения друг к другу с момента его появления дома, так как по традиции японские супруги никогда не обнимаются в дверях, даже и после десяти лет разлуки. Магендовид, свисающий с шеи Рокуносукэ, опять щекотал лицо Кадзуэ (по непонятной ему причине это всегда нравилось женщинам), а потом она осторожно поймала губами этот качающийся маятник и стала бережно держать его во рту, как рыба-кардинал, пестующая своих прозрачных микроскопических детенышей, а движения склоняющегося над ней Рокуносукэ сделались еще медленнее и бережнее: ему не хотелось порвать свою золотую цепочку.

Еще позже, когда они уже засыпали, Кадзуэ проговорила: «Спокойной ночи, дорогой», — и тихонько поцеловала его в лоб, как когда-то делала мама. Странная дрожь прошла при этом по телу Рокуносукэ, и только какие-то мгновения спустя он понял, что испытал чувство любви. Никогда больше не оставлю эту женщину, подумал он. Здесь мое место. И мы — мое тело, душа, сердце, мозг, мой маленький деспот и я сам — принадлежим ей. Но вслух он сказал только: «Спи».

Спал Рокуносукэ дольше обыкновенного, спал, пока высоко поднявшееся утреннее солнце не заглянуло в полуоткрытые ставни и не появилось ощущение, что голова превратилась в перезрелую дыню. Открыв один глаз, он с изумлением обнаружил, что Кадзуэ еще тоже спит. Видна была только ее обтянутая юкатаспина и блестящие кольца волос, как лакированные змеи разметавшихся по подушке. Прежде она всегда вставала рано, и он был немного разочарован, что она не готовит уже ему завтрак, не стирает белье, не выставляет, как должно, к порогу его остроносые башмаки. Но затем ему вспомнилось медленно-нежное очарование минувшей ночи, и он подумал: а! ведь женушка, наверно, хочет еще. Чувствуя себя любящим и исполненным мужской силы, Рокуносукэ протянул руку и положил ее на плечо Кадзуэ. «Я приготовил тебе сюрприз к пробуждению, моя милочка», — прошептал он и тут же с отчаянным криком вскочил с постели, потому что…

— Прошу прощения, Спиро, — прервала его Мурасаки Мак-Брайд, вставая и начиная застегивать свой лимонного цвета жакет от Иссэй Миякэ, — я понимаю, что жестоко прерывать вас в такой момент, да я и сама горю желанием узнать, чем же заканчивается эта прелестная история, но, к сожалению, мне надо бежать. У меня интервью на национальном канале «Культура», а я только сейчас заметила, что уже так поздно. Не придете ли вы ко мне сегодня вечером досказать все до конца?

— К вам домой? Вечером? — глуповато откликнулся эхом Спиро. Приглашение было настолько небывалым, что он о нем и мечтать не мог.

— Разумеется, если у вас не намечено что-то другое. — Мурасаки Мак-Брайд снова смотрела на него этим мягким, одурманивающим взглядом: сочный, чуть улыбающийся рот, трепещущие ноздри, тяжелые мраморные веки. — И принесите что-нибудь выпить, что-нибудь экзотическое и головокружительное.

Сердце Спиро стучало как молот. Вот оно. Приглашение к танцу, подумал он. Трудно было сказать, любовь ли говорит устами Живой Легенды, но то, что часть его пчел залетела и в ее душу, сомнений не вызывало. Итак, что-нибудь экзотическое и головокружительное? Пожалуй, сухое шампанское дорогой марки. У Мурасаки Мак-Брайд классический вкус. Шампанское, трюфели, полутьма, глубокие поцелуи, непрерывно струящаяся тихая музыка (дверной звонок отключен, телефон — тоже).

Спиро провод ил восхитительную патронессу до такси. Машина была бирюзового цвета (цвета Адриатического моря и цвета глаз моего деда, вихрем пронеслось у него в голове). Стараясь соблюдать вежливость, тактичность и европейский стиль поведения, он спросил Мурасаки Мак-Брайд, уже нырнувшую на обитое тканью сиденье:

— Позвонить вам попозже, чтобы узнать, не изменились ли ваши планы?

— А вы хотите, чтобы они изменились? — она озорно улыбнулась — прежде он никогда не видел у нее такой улыбки — и сразу исчезла — отъехала, оставив Спиро с полным ртом не успевших оформиться протестов и уверений в обратном.

Она так красива, так совершенна и так… достижима,думал он, глядя, как такси удаляется по обсаженной желтовато-зелеными ивами улице. По движениям головы Мурасаки Мак-Брайд ему было ясно, что она оживленно болтает с шофером на своем беглом, кокетливом японском, а поворот головы шофера указывал, что ему это льстит и нравится. Спиро вдруг странным образом почувствовал себя обделенным; грусть, чуть ли не разочарование были реакцией на претворение немыслимого желания во что-то вполне реальное. Она, конечно, не сказала «я хочу тебя, милый», но намерения ее были предельно ясны.

Печаль в приближении коитуса полностью завладела Спиро; мучила мысль, что его иллюзорный роман погиб, закончен, не успев начаться, и что, чем ярче будет минутная близость, тем более одиноким окажется он перед лицом неизбежного расставания. А если к тому же слухи верны и она в самом деле распутница, способная увлекаться только на миг? В таком случае, надоевший ей, он потеряет не только спокойствие духа, но и прекрасно оплачиваемую работу!

— Ну и ну, — сказал он, — да ведь я на пороге крушения своей жизни. — Но тут же губы его растянулись в усмешке и он сделал ликующий жест (кулак с размаху бьет из-за спины под дых), свойственный игрокам в шары и неудачникам в приключенческих фильмах, когда они удачно забивают шар в лузу или одерживают верх над нелепо преувеличенной напастью. — Да-а! — выкрикнул он, — и я с нетерпением жду начала!

Вернувшись в кафе, Спиро, пытаясь успокоиться, попросил поставить Бранденбургский концерт № 3, ре-мажор, уселся за барьером в дальнем конце зала и попросил чашку черного кофе — на случай, если понадобится бодрствовать всю ночь.